Всё для блага человечества

Ну кто же знал, что так получится? Разве я мог предположить подобные последствия своего поступка? Я же хотел, как лучше. Я мечтал облагодетельствовать человечество, вывести цивилизацию из тупика, протянуть руку помощи нашей многострадальной Земле. Грандиозный, но вполне осуществимый замысел. В который раз держа в руках листы моих старых дневников, я перечитываю разрозненные записи, снова и снова убеждаясь в том, что идея была гениальна. И всё испортила крохотная неожиданность, какой-то несчастный метеорит, дурацкий космический обломок, погубивший великую земную цивилизацию, отбросивший человечество на тысячи лет назад.
Впрочем, я и с себя не снимаю некоторую долю вины. Я должен был предусмотреть всё, даже невозможное и невероятное. Но, выросший в продуманном и чётко регламентированном мире компьютеров и прочей техники, к невероятностям я привык относить только душевные человеческие порывы. Неодушевлённые же предметы всегда подчинялись логике.
Ладно, пусть доказательства моей вины и невиновности собирают потомки (если таковые ещё будут на планете). Я же, как честный человек, оставлю им все старые дневниковые записи и сейчас на оставшихся листах попытаюсь запечатлеть последние события, подводя итог совершённого мной. Никто на Земле, кстати, не знает ещё, что виноват я. Но я признаюсь в этом! Да, я честно и открыто сообщу обо всём в этих заметках и потребую, чтобы их опубликовали! (Требование это весьма недвусмысленно выражено в моём завещании).
Итак, находим первый лист дневника и уносимся в прошлое. Совсем недалёкое, но уже кажущееся фантастически нереальным.

***

То время, в которое мне посчастливилось родиться и жить, называли Веком Полимеров. Ничего удивительного в этом не было. Известны же историкам каменный, железный века, а тут – пластмассовый. Появившись на свет сперва в виде формул в тетрадях учёных, а потом в лабораториях, эти вещества незаметно, но очень быстро завоевали весь мир. Лёгкие и прочные, водо- и газонепроницаемые, прозрачные и матовые, белые и цветные – они заменяли собой всё, что можно, и всё, что не надо было бы. Сперва пластмассы мягко и ненавязчиво вытеснили собой бумажную и стеклянную тару, а потом ринулись вперёд семимильными шагами. Они распространялись подобно запаху очищенного в комнате апельсина.
Это происходило не очень давно, но когда родился я, на Земле уже царил Век Полимеров. Меня одевали в синтетическую одежду и обували в ботиночки из искусственной кожи. Я строил башни из ярких пластмассовых кубиков и катал по полу лёгкие пластмассовые машинки. Пластмассовая посуда украшала наш стол, на стенах висели искусственные цветы из соответствующего материала, да и сам дом был сложен из отштампованных полимерных кирпичей. Уже в школе я узнал, что всю использованную пластмассу переплавляли и отливали из густой массы кирпичи, полые внутри, похожие на мои детские кубики. Так как в один котёл кидали всё подряд, то кирпичи получались с причудливыми, неповторимыми, разноцветными узорами.
Не осталось в стороне от прогресса и искусство. Живопись сохранилась лишь в музеях, а художники моего времени с увлечением создавали мозаики из кусочков цветной пластмассы. Можете представить, нередко получались подлинные шедевры! А на концертах звучала музыка, извлекаемая из полимерных инструментов.
Словом, практически всё в это время было пластиковым.  Кроме, разве что, металлических деталей отдельных механизмов. Да гробы делали деревянными. К чему такая приземлённость, проза жизни? Просто эти предметы должны со временем перегнивать. А пластмасса не гнила. Ни за год, ни за десять лет. Ну вообще никак. Хоть в землю её закапывай, хоть в солёную морскую воду сбрасывай.
Почему гниёт дерево? Его едят бактерии. Это всем известно со школьной скамьи. У каждого вида микробов свои вкусовые пристрастия, выработанные миллионами лет. Причём, они ужасные консерваторы и ничего нового, незнакомого есть не будут. Хотя, может и будут – приспособятся, эволюционируют. Ещё через миллион лет. А прогресс такими темпами двигаться не может, он изменяет мир сейчас, у нас на глазах. Словом, пластмассы -  вещества новые, созданные человеком, бактерии есть не захотели. Сперва это вызвало радость. Восторг! Эйфорию!!! Вечные материалы! Не портятся, не гниют, даже не ржавеют.
Но уже через несколько лет стали стремительно расти свалки. Никто уже давно не мыл пластиковую тару. Зачем? Дешёвый и доступный материал; собирать бутылки, мыть их – лишняя возня. Всякую мелочь, вроде авторучек, игрушек, украшений тоже выкидывали с лёгкостью – вот они, копеечные, в любом магазине, ещё красивее и оригинальнее.
Свалки росли, и учёные начали задумываться, кому бы их скормить. Увы, все известные бактерии воротили нос от предложенного угощения. Учёных охватила лёгкая паника, но тут кому-то пришло в голову сооружать пластмассовые дома. Теперь всё шло на переплавку,а города украсились пёстрыми, радующими взгляд, строениями. Казалось, проблема решена.
Однако, ещё через несколько лет жильём стали обеспечены все. Оно было таким большим и удобным, что нового никто не хотел. Множество квартир стояли пустые – на всякий случай, если население заметно возрастёт. Строить больше было нечего. Да порой и негде. И свалки, почувствовав свободу, снова начали расти.
Учёные лихорадочно перебирали пробирки с микробами. С заискивающей улыбкой они предлагали всяким палочкам и коккам образцы пластмасс. Мол, это же чистейшая органика, почему бы вам не попробовать? Если не нравится хлор, можете выплюнуть. но остальное-то вполне съедобно! Затаив дыхание, учёные всматривались в пробирки, но, казалось, в тишине лабораторий из стеклянных цилиндров звучал презрительный ответ: если это так вкусно, жуйте сами.
А свалки росли. Они напоминали дрожжевое тесто, оставленное без присмотра в тёплом уголке. Они разбухали, заполняли собой отведённое им пространство и, переваливаясь через края  ям, растекались вокруг. Вскоре все леса и степи между городами стали одной большой свалкой. Населённые пункты, словно в древности, обносили стенами, похожими на крепостные, чтобы ветер не заносил, играя, лёгкую пластмассу на улицы. Воскресные пикники в пригородах из обычного времяпровождения превратились в мифы и легенды. Отдых на море ещё практиковался, но вся поверхность воды была покрыта пластиковыми бутылками. У берегов для купальщиков отгораживали что-то вроде бассейнов. Если раньше подобные заграждения ставили в тропиках от акул, то теперь везде – от бутылок, которые теснились друг на друга и постоянно покушались на чистое ещё пространство.
Над Землёй нависла опасность экологической катастрофы. Учёные в лабораториях с лихорадочной поспешностью пытались дрессировать своих микробов, а остальные люди приноравливались к действительности и жили вроде бы спокойно, только всё чаще разные журналы печатали занимательные статейки о конце света

***

В эти годы я был молодым, не подающим надежды, даже несколько безалаберным мужчиной. Впрочем, мужчиной считал себя только я сам, для прочих я был ещё необородившимся юношей. Молодость бродила во мне, заставляя бродить меня, не позволяя спокойно сидеть за столом и зубрить прописные истины. Провалив очередной экзамен, я был отчислен из института. К своей чести надо сказать, что я, объективно взглянув на происходящее, не почувствовал себя несправедливо обиженным, и искренне согласился с мнением декана (а он со вздохом сказал, что человек, обросший таким количеством «хвостов», уже не похож даже на примата, а напоминает , скорее всего, индийского петуха. Птицы же, как известно, хотя и дрессируются, но обучению не поддаются).
    Выйдя последний раз из дверей альма-матер, я не растерялся, а, мысленно похвалив себя за находчивость, перешёл через дорогу и вошёл в какое-то учреждение, на дверях которого болталась, еле держась на одном гвозде, ластиковая табличка для объявлений с лаконичной надписью: «Требуется лаборант». В отделе кадров меня приняли суховато. Моё «неполное высшее» в некотором роде их смущало. Насупленный мужчина в очках предположил, что я безответственный лентяй, но я с жаром опроверг это нелестное мнение, сказав, что работать любил всегда и доказательством тому служат приличные отметки за практические занятия. Просто отношения с теорией как-то не заладились. Мужчина в очках, поразмыслив, решил, видно, что я слабоумен, но работоспособен, (да простится ему сия ошибочная, в первой части, мысль) и взял меня на работу.
    Со следующего дня к восьми часам утра я спешил в данное заведение с совершенно неудобоваримой аббревиатурой НИИПМСМиПЭВ (до сих пор не знаю, что это такое) и до пяти вечера работал мальчиком на побегушках: приносил, относил, поливал цветы, подметал просыпанное и подметал пролитое, следил за наличием на кафедре минералки и мыл пробирки, колбы реторты... Словом, всё мыл. Спустя пару недель, я уже, умываясь по утрам, с пристальным вниманием разглядывал свои руки – меня посещала смутная мысль, что они понемногу превращаются в ласты.
    Волей-неволей я прислушивался к разговорам окружающих меня учёных. Как и у всех в это время, основной темой их были пластмассы и микробы. Ежедневно в разных вариациях звучали одни и те же, навязшие в ушах фразы: «Биологическое разложение полимеров», «Штаммы микроорганизмов», «Невозможность ускоренного эволюционирования», «Всеземная проблема», «Планетарная катастрофа».
    Слушая изо дня в день эти слова, я стал ощущать, что какое-то сочетание наталкивает меня на какую-то мысль. По освободившимся от лекций извилинам головного мозга явно бродила интересная идея. Но я никак не мог поймать её. Знаете, как бывает: мелькнёт в толпе перед вами лицо, и вы начинаете мучительно думать: где-то я его видел. Так и здесь. Даже дома вечерами я повторял запомнившиеся за день фразы, порой не понимая их смысла, и искал ту единственную, которая не давала мне покоя.
    Как-то, включив в воскресенье радиоприёмник, я услышал начало передачи, где диктор говорил: «...быть? Эти проблемы волнуют многих, если не всех, и сегодня у нас в гостях Александр Николаевич Семёнов, автор недавно увидевшей свет книги «Земля на пороге экологической катастрофы»».
    Идея шумно завозилась в моей голове. Я выключил радио и задумался. Так вот что не давало мне покоя! «Всеземная проблема». Если проблема утилизации полимеров действительно только земная, то как же обстоит дело на других планетах? Тесные связи с некоторыми « иными мирами» были уже налажены, но там или ещё не добрались до нашего уровня технического развития, или пользовались другими материалами. А вдруг в глубинах Вселенной затерялась где-то планета, на которой живут необходимые нам бактерии? Мучаются, бедные, голодают, а тут столько пищи!
    Идея оформилась окончательно: я должен найти такую планету, привезти оттуда нужных микробов и выпустить их на свалку. Пусть себе плодятся. Мыслями своими я ни с кем делиться не стал. Чисто по-мальчишечьи мне хотелось посмотреть в лицо своему бывшему декану в тот момент, когда мне будут вручать Нобелевскую премию. Но это так, между делом. Главным для меня всё-таки было – спасти цивилизацию.

***

    Однако, дело оказалось не настолько простым, как я думал вначале. Сперва я обратился за помощью к компьютеру и попросил его предоставить мне информацию о неизвестной планете, где не только используют полимерные материалы, но и легко их утилизируют. Компьютер бесстрастно, но явно где-то в душе испытывая чувство превосходства, ответил, что подобную информацию он мне выдать не может, поскольку неизвестные планеты потому и неизвестные, что о них ничего не известно. Подивившись точности формулировки, я решил подойти к поискам с другой стороны. А именно: затребовал данные обо всех использующихся во Вселенной искусственных и синтетических материалах. Взглянув на список, насчитывающий несколько миллионов наименований, я пригорюнился. Но и тут озарение не оставило меня в беспокойном одиночестве. Я стал просматривать лишь графу «Недостатки». И через месяц мои поиски увенчались успехом. Среди часто повторяющихся «хрупкое» или «имеет низкую температуру плавления» в нескольких случаях попалась надпись «недолговечное». Четыре вида пластмасс оказались недолговечными. Почему? Может, они легко разбиваются? Но там нет пометки «хрупкое», да и стекло, к примеру, если по нему не стучать молотком, способно сохраняться не одну тысячу лет. Может, они разлагаются? Интересно, надо было с этим разобраться поподробнее.
    Все эти четыре вида пластмасс использовались на одной планете с поэтическим названием Земфира. Она располагалась сравнительно недалеко от Земли, но в стороне от основных транспортных путей. Информация о ней редко звучала в «Новостях» и была какая-то тусклая. Там не происходило природных катаклизмов или политических переворотов, не рождались сверхгении. Просто жили себе существа и жили, никому не мешая и не стремясь установить с остальными планетами взаимовыгодные контакты.
    Найдя искомое, я в который раз похвалил себя за незаурядный ум, редкостное терпение и находчивость. Но, будучи на редкость скромным, все эти похвалы произнёс в душе, не вслух. Дальше события должны были развиваться легко, по плану. Приближалось лето, мне полагался месячный отпуск, во время которого я волен заниматься, чем захочу. Вот я быстренько слетаю на эту Земфиру, возьму то, что мне необходимо и вернувшись, скромно выйду на своё рабочее место.
    Эти размышления показывают, насколько я тогда был ещё неопытен в житейских делах. Вы никогда не пробовали купить билет на Земфиру, или хотя бы на Луну, на зарплату лаборанта? Я, конечно, подумывал, что что-то тут не так, но всё-таки решил сходить в Бюро Путешествий и прицениться.
    Одев свой лучший костюм, оставшийся со студенческих времён, я с удивлением обнаружил, что мужчины моего возраста, оказываются, ещё продолжают расти. Впрочем, проблема решилась легко, подбором носок в тон рубашке. Что касается рукавов, то я уговорил себя, что сейчас в моде три четверти. А пуговицы можно было и не застёгивать.
    Подойдя лёгкой и свободной, хотя, возможно, и несколько развязной походкой к окошечку Бюро Путешествий, я поинтересовался, в каком месяце лета смогу посетить Земфиру. Служащий окинул меня взглядом с ног до головы и ответил, что посетить Земфиру я не смогу. В моей душе поднялась волна возмущения: что этот мелкий клерк себе позволяет? На мне не написана моя должность и зарплата! Может быть, я эксцентричный миллионер с чековой книжкой в кармане?
Но пока мои эмоции оформлялись в приличные слова, служащий вежливо продолжил:
    - Дело в том, молодой человек, что на эту планету не ходят не только туристические, но даже обычные пассажирские корабли.
Это был совершенно неожиданный поворот событий, и я растерялся. Поэтому, забыв про созданный образ, нелепо промычал:
    - Э-э... А что же туда ходит?
    - На Земфиру совершают регулярные рейсы транспортно-торговые и почтовые суда. но на них ни при каких условиях не берут пассажиров. Ещё изредка туда летают частные космические яхты, но, во-первых, они тоже не возьмут на борт никого чужого, а, во-вторых, их путешествие длится не один месяц.
Я растерянно молчал. Моя гениальная идея на глазах рушилась. В самом деле, не пешком же идти!  Служащий, заметив отчаянное выражение моего лица, сочувственно спросил:
    - А вам очень надо на Земфиру?
    - Очень надо!
    - И зачем, если не секрет?
почему-то вспомнив табличку в приёмной декана, я выпалил:
    - По личному вопросу!
    Служащий понимающе закивал и негромко добавил:
    - Есть ещё один способ. Но это я вам так, в частной беседе советую. Обычно летом всякие НИИ устраивают симпозиумы, конференции, совещания или организуют исследовательские экспедиции. Так и шныряют между разными планетами туда-сюда. Если вы сумеете найти тех, чей путь будет лежать на Земфиру, то, возможно, вам удастся попасть в их штат уборщиком или лаборантом каким-нибудь. Если, конечно, не побрезгуете.
    Эх, знал бы он, кем я работаю!
    Идея пришлась мне по душе. Я ринулся к выходу воплощать её в жизнь, поблагодарив служащего Бюро Путешествий и пожелав ему всего хорошего.
    - И вам всего хорошего! - крикнул он мне вслед, высунувшись из окошечка, - Удачи и счастья в личной жизни!
    Голос его при этом прозвучал как-то сочувственно, но я не обратил на это внимания, полностью поглощённый новой идеей.
    Сперва я решил навести справки в нашем НИИПМСМиПЭВ. Зав. кафедрой, на которой я работал, замахал на меня руками так, словно я внезапно заболел проказой:
    - Что вы, что вы! На Земфиру? Никогда! Это не наш профиль. Это только презренные конкуренты могут выдавать за синтетику естественные материалы с других планет. Научный плагиат! Профессорская нечистоплотность!
    С большим трудом мне удалось успокоить разбушевавшегося зав. кафедрой, и когда он стал в состоянии слушать, я попытался втолковать ему, что вовсе не являюсь шпионом другого НИИ, а просто хочу попутешествовать. И научные аспекты данной проблемы меня совершенно не интересуют.
    - Вот в это я легко поверю, - пробурчал профессор, несколько оцарапав подобным замечанием моё самолюбие.
    Ничего дельного он мне не посоветовал, кроме предложения отправиться грузчиком на Люю-Кану, куда формировалась экспедиция нашего учреждения. Это звучало, конечно, заманчиво. Маленькая Люю-Кана была тёплой и солнечной планеткой  с жизнерадостными обаятельными человечками, очень похожими на нас. Но меня-то интересовало совсем другое.
    На следующий день я раздобыл на кафедре телефонный справочник и в любую свободную минутку тайком звонил по всем НИИ в алфавитном порядке. Тайком, потому что интуиция подсказывала мне, что использование служебного телефона в рабочее время младшим лаборантом как-то выбивается из списка его непосредственных обязанностей. Но меня успокаивало то, что я действовал на благо человечества.
    Одним словом, в конце концов на мой, уже доводящий до судорог челюсти вопрос, не отправляются ли этим летом ваши сотрудники на Земфиру, я услышал спокойный и даже несколько равнодушный ответ: «Конечно, как обычно». Я поблагодарил и повесил трубку, лихорадочно записывая в блокнот, куда же именно я только что позвонил.
    Дома мне пришла в голову мысль, что действия ради человечества как-то противненько всё время облекаются во враньё. Если бы речь шла обо мне лично, не пришлось бы выдумывать что-то в бюро путешествий, изворачиваться в разговоре с зав. кафедрой, да и сейчас мне надо получить отгул, и опять придётся лгать. Неужели в своё время Магеллан или Эйнштейн сталкивались с подобной проблемой?
    Отгул был мне необходим, поскольку требуемый НИИ работал по такому же графику, что и наш, и после работы или в выходной мне там не с кем было бы говорить. Выбрав момент, я подошёл к зав. кафедрой и застенчиво пробормотал что-то про бабушку, которую мне нужно сопроводить в поликлинику. Кстати, бабушка у меня действительно была и ко врачу порой ходила (к зубному), но в сопровождении эта бодро бегающая «женщина средних лет» явно не нуждалась. Профессор отпустил меня на полдня с условием, что потом я вернусь, всё вымою, вычищу и приведу в должный вид.
    Утром, часикам к десяти, чтобы уж наверняка я пришёл в нужный мне институт. Мня провели к какому-то старцу с длинной бородой и органически вплетавшимися в неё усами. Правда, их цвет был так далёк от седины, что у меня появилось подозрение, не выпестована ли вся эта растительность только солидности ради. Я сразу перешёл к сути дела: мол, слыхал, что их экспедиция отправляется на Земфиру, а мне просто до зарезу надо туда попасть.
    - Зачем? - недоуменно вопросил бородач, поднимая брови.
    Я вспомнил служащего Бюро Путешествий и, смущённо потупясь, ответил:
    - По личному вопросу.
    В глазах моего собеседника мелькнуло сочувствие, и он даже с некоторым сожалением заметил:
    - Но это научная экспедиция, мы не имеем права взять с собой пассажира.
    - А вам не нужны лаборанты, уборщики, грузчики?
    Бородач заметно оживился:
    - Знаете, это, конечно... Кстати, а кто вы по профессии?
    - Лаборант НИИПМСМиПЭВ! - ответил я с такой гордостью, словно признавался к причастности к сливкам общества. Бородач радостно, даже каким-то плотоядным движением, потёр руки
    - Ну, это меняет дело. Более того, это просто замечательно! Значит так: если вы возьмёте на себя обязанности лаборанта и уборщика, а при погрузке и разгрузке – грузчика, соответственно, мы с удовольствием вас возьмём. Более того, вам тогда ничего не придётся доплачивать ни за полёт, ни за еду, и даже, возможно, вы получите какие-то наличные. Как вам перспектива?
    Такая перспектива меня вполне устраивала. Бородач, являвшийся начальником экспедиции. быстренько оформил договор, и я официально, на период своего отпуска на основном месте работы, был принят в НИИРМ лаборантом и уборщиком (по совместительству). Первого июля мы начинали путешествие. Цель его я не удосужился узнать, но это, откровенно говоря, меня и не волновало. Лично мне были нужны голодные микробы. За ними я и отправлялся в глубины Космоса.

***

    Погрузка на корабль прошла неожиданно легко. Вещей оказалось немного: непонятный агрегат, похожий на бормашину, только с метровыми свёрлами, примитивные лопаты, геологические молотки и небольшие пластмассовые коробочки-контейнеры. Да ещё запас еды. Личные вещи каждый член экипажа занёс сам.
Старт, прощание с Землёй, Луна слева по борту – всё это было для меня новым и чрезвычайно занимало. Но приходилось делать привычно-равнодушный вид, чтобы не прослыть салагой. И так некоторые ровесники пытались именовать меня юнгой.
    Самое интересное, что уже на пятые сутки пейзаж за окном из завораживающего превратился в скучноватый, а постоянный электрический свет начал уже слегка раздражать.
    Жизнь на корабле мало чем отличалась от земной. Я также всё мыл, чистил, наводил порядок, порой равнодушно наблюдая за немногочисленными опытами учёных в помещении лаборатории или краем уха слушая их разговоры.
    Постепенно я разобрался, для чего они летели на Земфиру. НИИРМ (рудных минералов), как видно из названия, занимался рудами. На первый взгляд, в наш пластмассовый век это выглядело анахронизмом, но только для незнающих. В современные полимеры для придания им определённых свойств добавляли малые количества некоторых металлов. Но металлов редких, содержание которых в земной коре исчислялось миллионными долями процента. Чтобы извлечь их из руды, применяли земфирин – особое каменистое вещество, которое, словно магнит, вытаскивало из соединений нужные атомы (по крайней мере, я именно так всё понял). Уже само название говорило, что встречалось нужное вещество лишь на Земфире. Можно было бы заготовить его впрок, но увы, примерно через год его действие в земных условиях ослабевало и постепенно прекращалось вовсе. Поэтому каждое лето экспедиция отправлялась за новым земфирином. Как-то я спросил Бородача, зачем же ежегодно снаряжать дорогой корабль, если можно послать заказ с транспортом. Бородач поморщился:
    - Земфирийцы, на наш взгляд, удивительно непонятливы, даже как бы туповаты. Не все, конечно, нет, - торопливо почему-то добавил он, искоса поглядывая на меня, - Да, вот так. И они могут добыть не те куски, не в тех местах, не с той глубины. Всё очень тонко. Поэтому нам приходится летать самим.
     Я вспомнил информацию компьютера и с удивлением спросил:
    - Вы говорите, что у них низкое развитие. А я слыхал, что они даже используют синтетические материалы, пластмассы.
    - Вздор! Если уж на то пошло, не синтетические, а искусственные. Сами создавать они ещё ничего не научились. Просто в некоторых местах этой планеты на поверхность изливается особое природное полимерное вещество. Земфирийцы собирают его, немного перерабатывают и выдают за искусственное. Даже во Всеобщий Космический каталог внесли не то три, не то четыре наименования. Подделка! - презрительно закончил Бородач и отвернулся к своему столу, не желая продолжать разговор на неинтересную для него тему.
    Зато я совсем воспрял духом и убедился, что иду по правильному пути. Если полимеры земфирян природного происхождения, то должны быть и природные бактерии, поедающие данные пластмассы. Всё получалось как нельзя лучше.

***

    Через десять дней после нашего старта с Земли мы подлетели  Земфире. Посадка несколько оживила и разнообразила наши космические будни. Один из членов команды уже объяснил мне, что после приземфирения мы сутки останемся на корабле, потом я выгружу всё необходимое, помогу доставить к месту работы, после чего на день-два буду предоставлен сам себе и смогу заняться своими личными делами.
    Я выглянул в иллюминатор. Вокруг корабля колыхались, как туман, сине-фиолетовые сумерки. Они были прозрачные, но движение атмосферы как-то ощущалось. Гладкие округлые холмы, мягкие на вид, но поблёскивающие, словно облитые маслом, рядами уходили до самого горизонта. От них тянулись сиреневые тени. Они действительно тянулись, то уменьшаясь, то увеличиваясь, словно щупальца осьминога. Поверхность планеты тоже поблёскивала и казалась сырой.
    За своей спиной я услышал вежливое покашливание Бородача. Он решил, видно, кое-что прояснить:
    - Ну как, нравится? Удачный у них сегодня денёк, верно?
    Я обалдело посмотрел на него. Это – день?! А какая же тогда ночь? Видимо, свой вопрос я произнёс вслух, потому что мой собеседник ответил:
    - Ночью всё то же самое, но в чёрно-серых тонах. Ничего, вы же, конечно, знаете, они светятся.
     Сделав умное лицо, я кивнул, пытаясь сообразить, что же такое я должен знать и почему. Но Бородач уже словно забыл о нашем разговоре и велел мне подтащить к выходу коробки и ящики с необходимым на завтра оборудованием.
Через 24 часа после посадки мы приготовились выйти. Бородач глянул на внешний экран и улыбнулся:
    - О, Грейник! - и пояснил, обернувшись ко мне, - Он всегда нас встречает и сопровождает к месту работы. Не знаю, какой точно пост он занимает, но, по-моему, что-то вроде нашего президента. Неплохой мужик, хотя и... простоватый.
    Я пялился на экран, но никак не мог понять, где же там живые существа. Наконец, припомнив замечание, что «они светятся», стал пристальнее вглядываться во всё светящееся. И только тут я с ужасом понял, что вон те комки слизи, слегка излучающие зеленоватое и желтоватое сияние – земфирийцы. Они тряслись и растекались, словно подтаявшее желе на тарелке, время от времени с явным трудом собираясь в кучу. Свет был тусклый и проходил через покровы, весьма напоминающие застарелую плесень. Я с таким ужасом вглядывался в жителей, что почти не уловил фразу, ехидно сказанную у меня за спиной: «Вот что значит знакомство по Интернету».
    - Приготовиться к выходу! - прозвучала команда.
    Я, как грузчик, встал сразу за Бородачом – пока он будет заниматься официальными приветствиями, я вытащу весь груз. Кто-то похлопал меня по плечу:
    - Эй, ты, «личный вопрос», я, конечно, понимаю, что торопишься, но масочку-то не забудь одеть.
    Действительно, все вокруг были в масках, похожих на респираторы.
    - Там что, бескислородная атмосфера, дышать нельзя? - деловито спросил я.
    - Не, дышать можно. Вдали от жителей.
    - А вблизи?
    - Попробуй как-нибудь, - хихикнули рядом.
    Тем временем дверь отъехала в сторону, и мы один за другим стали спускаться на планету. К Бородачу тяжело подполз кисель зелёного оттенка. Стало быть, это мужчина. А жёлтые – женщины. От мысли, что у них есть ещё и пол, меня передёрнуло. Началась официальная церемония приветствия, взаимные уверения в радости и уважении. Электронный переводчик работал без проблем. Речь аборигенов состояла из тягучих чмокающих и чавкающих звуков.
    После официальной части мне подкатили тачку, на которую я погрузил свёрла, молотки и прочее, и мы отправились к какому-то из видневшихся вдали холмов. Тачка имела не колёса, а не то полозья, не то маленькие гусеницы, чтобы её легче было тащить по заболоченной почве. Но несмотря на это, добравшись до места, я основательно вспотел. Да ещё мешала маска. Вспомнив, что воздух пригоден для дыхания, я сдёрнул её и осторожно сделал вдох. Ничего, жить можно. Зато второй вдох заставил закашляться и вызвал рвотный рефлекс : оказывается, ко мне приблизился Грейник (а может и не он, кто их тут разберёт), и пахло от него... Как бы это помягче... Заболоченным сортиром. Я торопливо натянул маску и больше уже не проводил подобных экспериментов.
    Тем временем все, под руководством Бородача, уже устанавливали свою бурильную установку. Я бросился было помогать, но начальник мягко отстранил меня:
    - Нет, нет, это уже наше дело, тут нужна точность. А вы, кстати, свободны. Завтра в 20.00. по нашему времени все собираемся на корабле. Вон те холмы – город, там жители. Можете гулять, общаться. Вот вам портативный переводчик, - он передал мне коробочку, размером со спичечный коробок, - Что вам ещё сказать? Есть у них можно всё, но, думаю, вы предпочтёте сухой паёк, который лежит в вашей заплечной сумке. Погода будет ровная, как нам сказали. Ночевать можете у любого, кто пригласит, жители тут радушные. Словом, идите и занимайтесь на здоровье своими личными делами.
     Он махнул рукой и, как я понял по глазам, опять сочувственно улыбнулся. Но только теперь я полностью осознал причину подобного сочувствия.
    До города я добрался за полчаса. Жителям объяснил, что мне нужен специалист, занимающийся пластмассами. Кстати, они действительно оказались очень радушны и стремились помочь. Поэтому уже через час я очутился в жилище зеленовато-салатного мужчины, представившегося директором заводской лаборатории (только не спрашивайте меня про завод, я его так нигде и не разглядел).
    Наш разговор хозяин обставил вполне в духе светской беседы. В уютной (на его взгляд) комнате за чашечкой чего-то. Действительно, их еду мне как-то пробовать не захотелось, и я обошёлся чаем из термоса, аккуратно приподняв нижнюю часть маски. Я начал беседу издалека. Не особенно отклоняясь от истины, представился сотрудником научного учреждения, занимающегося полимерами. Мой собеседник  очень оживился (если это слово можно отнести к куску желе) и с час что-то с жаром рассказывал. Я с умным видом кивал головой, потягивая чай. Нет, переводчик работал в полную силу, но водопад научных понятий был для меня не более ясен, чем непосредственно земфирианская речь. Потом я, в душе хваля себя за дипломатию и такт, перевёл разговор на возможные недостатки пластмасс.
    - Да, - с горечью подтвердил директор, - гниют, проклятые. Всем бы хороши: легки, прочны, доступны, но – гниют. Недолговечные.
    Я сочувственно покивал, а потом спросил так, словно это только что пришло мне в голову:
    - А не могли бы вы дать мне немного ваших гнилостных бактерий? Я, конечно, ничего не обещаю, но поразмыслю в свободное время, поэкспериментирую, может, найду против них средство.
    - Да забирайте на здоровье! - воскликнул земфирянин,- У нас этого добра полно! Где ни копни, везде подобные паразиты.
    Он уверил меня, что если я останусь у него ночевать, то это будет самым счастливым событием в его жизни, а утром он принесёт мне из лаборатории подготовленную культуру микроорганизмов. На том мы и порешили.
    Не скажу, что ночь в земфирианском доме доставила мне максимум удовольствия. Наконец, серые сумерки сменились синими, и я поднялся, отлепившись от отведённой мне постели.
    Директор не обманул. Не успел я позавтракать галетами и остывшим чаем, как он втёк в комнату, торжественно держа одним отростком стеклянную пробирку с притёртой пробкой.
    - Вот, пожалуйста, культура гнилостных бактерий. Извините, что в стекле, но остальное за неделю прогниёт.
     Я поблагодарил хозяина. Мы ещё немного поболтали о том, о сём. Этим я хотел подчеркнуть своё равнодушие к микробам. А потом отправился на корабль. Директор настоял на том, что он просто обязан меня проводить. Долг вежливости не позволил мне сбежать от него. И я, подходя к кораблю, оглядывался с тревогой. Но ещё никого не было, никто не увидел, как я вернулся утром в сопровождении зелёно-салатного приятеля.
    Тепло распрощавшись, мы расстались. Я забрался в корабль и с облегчением снял маску. Нет, никогда больше я не отправлюсь на другие планеты. Ну если только ради блага человечества.
    После обеда постепенно стали подходить другие члены экипажа. Я вернулся к своим обязанностям грузчика и уборщика.
    В 20.00. все заняли свои места, и вскоре наш корабль стартовал с Земфиры. Все были довольны проделанной работой. Учёные радостно поглядывали на стоящие в шкафу контейнеры с земфирином, а я испытывал вполне заслуженную гордость, глядя на укреплённую в штативе пробирку с полупрозрачной жидкостью. Потом, во избежание ненужного любопытства, я прикрыл её старыми кассетами с фильмами, которые составляли обязательную часть багажа любого космического корабля, но в коротких полётах использовались редко.
    Всё было прекрасно. Мешало только мучительное нетерпение: скорее, скорее на Землю, к любой свалке, и – да здравствует неизвестный пока благодетель человечества!

***

    Дорога на Землю показалась мне раз в десять длиннее. Время тянулось так медленно, словно наш корабль летел со скоростью света. Каждую свободную минуту, когда никого не было рядом, я отодвигал в сторону киноплёнки на полке, брал пробирку из штатива и любовался содержимым. Бактерий, разумеется, видно не было, но я знал, что они там есть, и даже порой шепотом говорил: « Кушать хотите, да? Подождите, миленькие мои, скоро у вас будет вдоволь самой вкусной еды. Если только вы станете питаться нашими пластмассами». Вот это меня действительно тревожило. А вдруг они в иных условиях иную еду и не попробуют? Но я гнал от себя подобные мысли. Не могла же моя поездка оказаться столь бессмысленной.
    На третий день полёта, утром, пока все спали, я опять вытащил свою драгоценную пробирку. Сидя на кровати, вертел прозрачную ёмкость и так, и этак, разглядывая с разных сторон (будто они были разные!), рассматривал содержимое на свет. И тут вдруг я решил его понюхать. С чего это мне пришло в голову, не знаю, видимо, вспомнились земфирийцы. С большим трудом я вытащил плотно притёртую пробку и осторожно поднёс пробирку к носу. Не знаю, чего я ожидал, но запах был почти незаметен. При внимательном принюхивании я ощутил лишь лёгкий аромат грибов, словно во влажном осеннем лесу.
    И в эту секунду какой-то дурацкий метеорит вынырнул из тьмы перед носом нашего корабля. Ничего страшного не произошло, автоматика сработала нормально. Корабль заложил резкий вираж и тут же продолжил путь по нужному курсу. Но я-то, не ожидавший подобных выкрутасов ,не удержался и свалился на пол. Руку с пробиркой, правда, успел вытянуть вверх, но почти половина жидкости выплеснулась. Торопливо заткнув то, что осталось, я поставил пробирку на место, замаскировал, вышел, крадучись, в лабораторию и схватил в качестве тряпки первое, что попалось под руку – оранжевую губку, которой мы стирали со стола. Вернувшись в свою каюту, я старательно промокнул мокрое пятно на полу и досуха вытер покрытие. Потом отнёс губку на место. Снова оказавшись в каюте, критически осмотрел место происшествия. Видимо, от испуга, мне показалось, что на месте пятна пластик стал светлее. Я немного сдвинул прикроватный коврик и успокоился. Больше я до самой Земли не трогал пробирку, чтобы случайно не выплеснуть остальное и не остаться ни с чем.
    В последние сутки перед посадкой был объявлен аврал. Все всё чистили, мыли, расставляли по местам. Я, как уборщик, был занят больше всех. Но к чести учёных надо сказать, что и они трудились не за страх, а за совесть. Я как раз выгребал всякий мусор из углов кают-компании, когда мне передали, что надо явиться в лабораторию к шефу. Взъерошенный, пыльный, с каким-то куском верёвки в руках (видимо, я как раз хотел кинуть его в мусорную корзину) я предстал перед Бородачом. Он взглянул на меня и хмуро сказал:
    - Сколько раз я говорил вам, что, протерев кислоту или щёлочь, губку нужно тщательно промыть в проточной воде? Полюбуйтесь!
И он потряс перед моим носом оранжевыми ошмётками. Судя по цвету, ещё недавно это было губкой. Я молча уставился на ЭТО, а Бородач резко закончил, как припечатал:
    - Стоимость губки будет вычтена из вашего жалования. Всё, ступайте, работайте.
Помахивая куском верёвки, я вышел из лаборатории, недоумевая, зачем меня надо было приглашать из-за такой ерунды. Ну, высчитал бы эти копейки, я бы и не заметил. Видно, просто ему захотелось продемонстрировать власть и подчеркнуть своё положение. Бывают у каждого такие минуты в жизни.
    К вечеру корабль, во многом благодаря моим стараниям, блистал чистотой. Всё стояло, лежало и висело на своих местах. Дошёл черёд и до моих вещей. Их у меня было немного. Я быстренько скидал всё в сумку, а потом вытащил свою драгоценную пробирку. Тут мне вспомнилась несчастная губка. Так, значит, эти микробы находятся в кислоте? Это заставило меня дополнительно упаковать свой груз в два контейнера разного размера, чтобы ничего не пролилось в сумке и не испортило моих вещей.
    Часов в десять утра мы подлетели вплотную к Земле и стали облетать город, постепенно снижаясь. Все приникли к иллюминаторам. После долгой разлуки даже самые застарелые скептики порой становятся сентиментальными.
    Под нами, озарённый солнцем и умытый росой, лежал город. Ровные линии разноцветных домов радовали глаз. Листва на деревьях в парках и скверах шевелилась от ветра, и, казалось, до меня долетал их шорох. Поблёскивали маленькие голубые пруды во дворах. Даже городская стена из пёстрой пластмассы не портила пейзаж. И только свалки, топорщившиеся вокруг этой стены, нарушали общую благостную картину. Я злорадно усмехнулся: ничего, недолго вам осталось. Прямо сегодня отправлюсь на окраину и выплесну своих милых микробов. Кончается ваше время, презренные мусорки!
    Однако, освободился я в тот день поздно. Сперва на таможне долго и муторно оформляли документы (свой контейнер я подсунул к другим, и на него никто не обратил особого внимания). Потом надо было не только всё выгрузить, но и довезти (сопроводить) до НИИРМ, втащить в указанные кабинеты и кое-как расставить. Бородач напомнил, что ещё неделю я должен выходить на работу, и мы расстались до девяти утра.
    Я сразу поспешил за город. Прямо с сумкой, даже не заходя домой. Уже давно я присмотрел одно место, подходящее для моей цели. Там недавно был снесён чей-то заброшенный сарай, и вырыта глубокая яма, куда стали сваливать пластиковый мусор. Это было идеально: если выпустить бактерий на какую-нибудь другую свалку, то они, пожалуй, могут расползтись по всем окрестностям. А из этой ямы не выберутся. Со временем надо будет только сбрасывать ненужные пластмассы в данное  место, очищая планету, и всё. Останется эта свалка единственной.
    Как видите, я продумал всё до мелочей. Возможно, это бы и удалось, если бы не тот проклятый метеорит! Словом, я пришёл к яме и осторожно наклонился над ней. Далеко внизу матово отсвечивали бока пластиковых бутылок, от залетавшего ветра шевелились, как живые, полиэтиленовые пакеты. Я огляделся. Вокруг никого не было. Достал пробирку из контейнера и в последний раз полюбовался на полупрозрачный раствор. Отсутствие людей и радовало, и огорчало. Радовало, потому что никто бы не помешал и не полез с глупыми вопросами. А огорчало, потому что явно не хватало этой минуте помпезности: фанфар, салюта, воздушных шариков. Ведь как-никак начиналась новая эра человечества. Тогда я сам пропел что-то бравурное и с размаху швырнул пробирку в яму. Раздался звон разбитого стекла. Всё получилось! Я постоял ещё немного, представляя, как голодные микробы сперва осторожно обнюхивают незнакомые пластмассы, а потом радостно набрасываются на них. Мне даже померещилось чавканье. Теперь от меня больше ничего не зависело, только от них, этих замечательных гнилостных бактерий.
    Переполненный радостью, я вернулся домой. На улице никто не обращал на меня внимания. Соседский мальчишка, прошмыгнув мимо в дверях подъезда, буркнул что-то вроде: «Привет!» Ничего, пройдёт полгода, год – и весь мир узнает обо мне. Меня будут узнавать на улице, останавливать и благодарить... А я буду скромно хмуриться и отвечать, что роль отдельной личности в произошедшем ничтожна, главное – спасение цивилизации.
    Два дня после эти событий я ещё ходил в НИИРМ, а потом мой шеф, разомлевший под летним солнцем и довольный результатами экспедиции, смилостивился и отпустил меня догуливать свой отпуск. Шесть дней ничегонеделанья! Полная свобода. « Иди туда, не знаю куда». Я и шёл. Каждое утро я проводил на городском пруду: купался, загорал, плавал на взятой в прокате лодке. Днём культурно развивался, посещая музеи и выставки, которых оказалось в городе немало, на любой вкус. Вечерами сидел в кафе, потягивая кофе, неспешно отламывая ложечкой кусочки пирожного и наслаждаясь музыкой. В свои школьные и студенческие годы, имея в качестве каникул от 1,5 до 3 месяцев, я не ценил это богатство. Я тратил время бездумно, ослеплённый его безразмерностью. Мог спать до обеда, а потом до ночи пялиться в экран телевизора. Казалось, что всё ещё успеется: и пляж, и путешествия, и посиделки с друзьями. Но каникулы подходили к концу, и я понимал, что успел очень мало, да и чувствовал себя не столько отдохнувшим, сколько расслабленным и располневшим. Теперь же, имея лишь шесть дней, я старался вложить в каждый максимум смысла. И мне это вполне удалось.
    А когда темнело, я крадучись, словно вор, шёл к своей свалке и освещая фонариком яму, до боли в глазах вглядывался в неё. Видимо, в один прекрасный момент я надеялся увидеть её пустой. Но этого не происходило. Более того, яма заметно наполнялась – ведь мусор подвозили ежедневно. Возможно, там внутри земфирийские бактерии и старались изо всех сил, но их было ещё слишком мало. О том, что они не прижились и погибли, я и думать не хотел.
    Но отпуск закончился, после экспедиции прошло уже более недели, а ничего не изменилось.

***

 
    Начались рабочие будни. Возвращались в свои лаборатории сотрудники, отдохнувшие, загоревшие, весёлые. Теперь над пробирками и колбами звучали рассказы о рыбалке и автомобилях. Я скромно молчал о своём участии в экспедиции. Хотя тайной это не делал. Пару раз на вопрос, как отдохнул, честно отвечал, что летал на Земфиру. Но то ли я говорил это слишком кратко и равнодушно, то ли мне попросту не верили, но дальнейших расспросов не возникало.
Однако через неделю или дней через десять (в череде монотонных будней это число как-то выветрилось из моей памяти) ко мне подошёл один молодой аспирант и спросил:
    - Слушай, это ты в июле на Земфиру летал,
    - Ну, я.
Аспирант присвистнул и взглянул на меня со смесью удивления и зависти.
    - Здорово! Повезло тебе. Вот это случай!
    Я непонимающе пожал плечами:
    - Полёт как полёт, никаких приключений, скучновато даже. Я же не туристом, а лаборантом был.
    - Так ты ничего не знаешь?! Вам повезло, что вы успели вернуться. Корабль экспедиции не то сгнил, не то рассыпался, не помню. Вчера в «Новостях» передавали. И диктор всё говорил об удаче и о том, что было бы, если бы это произошло в космосе.
 По моей спине пробежал неприятный холодок. Представить разваливающийся на куски корабль в ледяном мраке Вселенной было легко: почти каждый художественный фильм баловал нас подобными сценами. Но представлять себя на месте главного героя было, мягко скажем, неприятно.
    В тот же день после работы я поехал на космодром. Излишней сентиментальностью я не страдал, к кораблю по-особому привязан не был. Просто интересовался, что же такое могло случиться с тем, что считалось эталоном прочности и надёжности.
    На вахте мне сказали, что корабль уже на свалке техники, ожидает переплавки. И если мне так интересно лазить по куче металлолома, то это не возбраняется. Я прошёл ещё с километр в указанную сторону и оказался на свалке металла. Это была аккуратная маленькая свалочка, на которой нашли свой последний приют износившиеся неполимерные механизмы. По утрам сюда приходили рабочие, снимали ещё пригодные части и агрегаты, винты и гайки, очищали от пластмассовых деталей корпуса и отправляли их на соседний заводик в переплавку. Сейчас рабочий день был давно закончен, и на свалке никого, кроме меня, не было.
    Я легко отыскал наш корабль. Он был, видимо, последним, что сюда привезли, и лежал на самом краю. Внешне никакие изменения не бросились мне в глаза. Вполне добротный транспорт. Разве что краска кое-где облупилась; скорее всего, при небрежной транспортировке на свалку. Не раздумывая, я забрался внутрь. Ещё по-летнему яркий свет падал в большие иллюминаторы, и увиденное потрясло меня. Показалось, что я попал в древнюю, на столетия заброшенную хижину. Что такое космический корабль? Это металлическая коробка со множеством проводов. Но и их изоляция, и весь интерьер выполнены из пластмассы. Легко, надёжно, и уборка не требует особых усилий (в этом я убедился сам). И вот теперь я стоял в совершенно целом корпусе корабля, а вокруг царил разгром. Стенные панели и перекрытия почти исчезли, оплётка кабелей тоже, от изоляции остались одни воспоминания. Со стен, перекручиваясь и налезая друг на друга, свисали оголённые провода, из стен и пола нелепо торчали рычаги, экраны зияли провалами, где опять-таки виднелись то проводки, то куски плат с ободранными краями. Обрывки  пластмасс, потемневшие, истончённые, болтались в разных местах, напоминая густую паутину. В углах кучками лежала мелкая разноцветная пыль. Да и сами иллюминаторы покрывали вмятины и трещины. Не хватало только корабельного приведения!
    Я торопливо вышел на улицу, так ничего и не поняв. Бесцельно побродил по свалке, посидел за рулём пары автомобилей. Солнце уже пряталось за городскую стену. Тени удлинились, образуя на земле странные узоры. От нагретого за день металла ещё тянуло теплом, и из-за этого механизмы казались живыми. Стало как-то неуютно, и я зашагал в сторону космодрома.  Оказавшись у ворот, я спросил вахтёра, что же всё-таки случилось с кораблём.
    - А кто его знает,- равнодушно пробурчал он и зевнул. Потом добавил:- Есть учёные, пусть они и разбираются. Сегодня уже приходили, смотрели, какие-то пробы брали. Разберутся – скажут. Только о корабле твоём через неделю уже все забудут. Вот если бы он в космосе развалился , тогда – да, сенсация. А так...
     Вахтёр махнул рукой и, отвернувшись от меня, уставился в маленький портативный телевизор, где космические монстры раздирали на части посадочный модуль положительных героев. Конечно, на этом фоне реальность казалась тускло-серой, как наступившие сумерки.
    На другой день пошёл дождь. Ничего необычного в этом не было, но он, видимо, решил замаскировать собой переход лета в осень и лил не переставая целую неделю. Городской униформой стали плащи и резиновые сапоги. Намокшие листья, не выдержавшие подобного издевательства, желтел, а некоторые деревья, например, липы, первыми поверили в смену времени года и стали сбрасывать свою одежду в лужи.
    Прячась в капюшон, словно улитка в раковину, я по утрам торопливо перебегал из дома в институт, а по вечерам также торопливо шлёпал в обратном направлении. Не хотелось задерживаться на свежем воздухе ни одной лишней минуты. Прогулки на «свою» свалку я, конечно, прекратил. Плюхаться в лужах, добираясь до городской стены, потом чавкать грязью, пачкая не только сапоги, но и брюки, а через пять минут повторять всё в обратном порядке, и это только для того, чтобы полюбоваться на мокрые бутылки в яме – нет уж, увольте.
    Оставался только тёплый диван и телевизор. От безделья я смотрел «Новости», но они в основном сообщали только то, что я и так знал по личному опыту, а именно, о неожиданно пришедшем циклоне, не готовым к нему коммунальным службам и вышедшим из берегов прудам. Только дней через десять было сообщено, что учёные готовы высказать своё мнение по поводу сгнившего космического корабля. Я насторожился и погромче отрегулировал звук.
    Отчёт вначале не содержал в себе ничего нового. Мол, пострадала только внутренняя обшивка, никаких неполадок в системах обнаружено не было, при восстановлении его ещё вполне можно было бы использовать (ха, спохватились, он, небось, уже давно переплавлен). Но одному из светил науки пришло в голову взять пробу на гнилостные бактерии, и сейчас он ждёт результатов посева. Однако, мысль о микробах, поедающих пластмассу, показалась его собратьям по науке столь нелепой, что эта тема сразу была закрыта, а фрза словно и не прозвучала. Дальше высказывались какие-то другие мнения, но я уже не слышал и не видел происходящего на экране, а стоял посреди комнаты, как столб, уставившись в одну точку. Потом сорвался с места, выбежал в прихожую и с лихорадочной поспешностью вытащил из угла шкафа небрежно брошенные туда летние туфли. Так и есть: полиуретановая подошва истончилась настолько, что просвечивала, шнурки исчезли вовсе, искусственная кожа была украшена мелкими дырочками. Мысль, пришедшая мне в голову в этот момент, была дурацкой: «Значит, кожзаменитель им не очень нравится». А потом холодной водой окатил ужас. Это уже не свалка, ограниченная стенками ямы, и даже не замкнутое пространство металлического корабля. Сколько людей было в нём и разошлись по разным районам города, проехали на машинах, протопали по лестницам своих домов и рабочих зданий!
    Я держал в руке то, что ещё неделю назад было летними туфлями, и со страхом смотрел в окно, исчерченное полосами дождя. Что-то будет?

***

    Ещё через несколько дней снова прозвучал доклад учёных-микробиологов. Да, сказали они, обнаружен новый, не известный ранее вид бактерий, разлагающих полимерные материалы. Почти наверняка они занесены с другой планеты, но с какой точно, сказать невозможно, потому что перед полётом на Земфиру (своим последним полётом) корабль возил экспедицию по обследованию двадцати четырёх неизученных, незаселённых космических тел. На Земфиру падало меньше всего подозрений, поскольку связь с ней существовала уже не первый год, но никаких эксцессов никогда не происходило. Я съёжился в кресле у телевизора: конечно, не происходило! Земфирийских микробов мало интересовали стальные буры или тяжёлые металлические подошвы обуви земных гостей. Не привлекал их и корабль снаружи. А учёные на экране уже восторгались этими новыми микроорганизмами. Мол, это именно то, чего нам так не хватало, и если теперь удастся развести их в лаборатории, то будет решена проблема утилизации пластмасс. Правда, их пока ещё очень мало – сколько удалось достать на корабле тогда, в день его обследования. Далее учёные высказали сожаление, что боьше нужных бактерий, скорее всего, не получить, так как корпус корабля переплавлен, а если какой микроб где и остался, то он погиб на металлической свалке или его давно смыло дождём в почву, где он, конечно, погиб тоже.
    Я облегчённо вздохнул. Скорее всего, дождь смыл всё, спрятав следы моего, скажем так, нечаянного поступка. Как говорится, концы в воду. Тут я вдруг опять почувствовал озарение и ощутил себя гением. Идея, пришедшая в мою голову на этот раз, была такова: пойду-ка я в прихожую, возьму остатки своих туфель, замочу их в ванной, а потом посмотрю, будут ли они гнить дальше. Так я и сделал. Вытащив из угла псевдокожаное «решето», я глянул на пол и обомлел. То, что от обуви осталось совсем мало чего, вообще-то подразумевалось, но под ней в линолеуме чернела внушительная дыра. Поразмыслив, я вырезал кусок линолеума с дырой, прибавил к туфлям, кинул всё это в ванну и старательно залил холодной водой. А сам ушёл на работу.
    Вечером достал свои опытные образцы, придирчиво осмотрел их, не заметил никаких изменений и вынес на балкон сушиться.
    Дня через два я решил посмотреть на результаты своего опыта. Лениво потягиваясь и зевая, я поставил чайник, а сам, накинув на голое тело куртку, неспеша вышел на балкон. Там ничего не было. То есть, там, конечно, стояла полочка для банок с вареньем, шезлонг, и висели постиранные на днях носки – пар этак восемь. Но того, что мне было нужно, я не заметил. Упали? Нет, я клал их возле стенки. Снесло ветром? Вряд ли, совсем рядом валялся фантик от шоколадки, которую я ел тут в прошлое воскресенье – уж он-то улетел бы первым.  Украли? Бред. Кому нужны остатки верхней части ботинок и дырявый кусок линолеума?! Я нагнулся, внимательно оглядел пол и заметил тёмно-коричневые и светло-бежевые крошки. Всё, что осталось от моих драгоценных экземпляров. Доели. Дочиста доели. И это после того, как я их целый день вымачивал в ванне! Тут мне в душу впервые стало закрадываться лёгкое сомнение в разумности моих поступков. Я вспомнил блестящую, чавкающую Земфиру и понял, что её микробы с рождения привыкли к природной сырости и жить без неё не могли. Или могли, но с трудом. Поэтому бактерии долго и трудно обрабатывали мои сухие туфли, а после купания всё заглотнули радостно, с аппетитом. Может, их стало больше, они – сытые – размножились?..Размножились! У меня в ванной?! После чего я со спокойной душой спустил их в канализацию.
    Слегка закружилась голова, к горлу подкатила тошнота. Происходящее, похоже, выходило из-под моего контроля. Я позвонил на работу, сослался на нездоровье и попросил отгул. После чего натянул старые резиновые кеды, надеясь, что резина микробам не понравится (хоть и полимер, но всё-таки не пластмасса) и поспешил на свалку.
    В городе на асфальте уже исчезли последние лужи, но земля городской стеной была ещё насыщена пролившимся дождём, и я, пока добрался до места, совершенно промочил ноги. Нет бы обуть сапоги, так не догадался же!
Подойти к самой яме оказалось непросто. Мусоровозы замесили из земли и воды жидкую кашу и, видимо, буксуя, всё перечертили колеями. Преодолев и это препятствие, я заглянул в яму.
    Сперва мне показалось, что там ничего не изменилось, и я с облегчением вздохнул. Но всё-таки что-то было не так. Я не наведывался сюда долго, почти полмесяца. За это время яма должна была бы наполниться до краёв. Ну, может, чуть меньше, если учесть, что в дождь люди не стремятся употреблять прохладительные напитки. А передо мной зияло пустое пространство, и только где-то на дне матово отсвечивали бутылки. Я наклонился ещё ниже и зажёг фонарик, словно в ясный солнечный день он мог чем-то помочь. Да, бутылок было мало. Очень мало. И лежали они на плотном слое разноцветной мокрой пыли.

***

    Некоторое время телевидение не передавало ничего сенсационного по интересующему меня вопросу. Видимо, учёные ещё нянчились с микробами, создавая им тепличные условия и не зная, что у тех спартанский характер, требующий сырости и лишений.
    Дома тоже ничего особенного не происходило. Но, видимо, я стал слишком мнительным. Во всяком случае, я выгреб и выбросил ту обувь, сумку и старый цветочный горшок, что валялись рядом со съеденными туфлями. Потом поменял линолеум в прихожей. Потом купил новую ванну – они в наше время тоже были пластиковыми: лёгкими и надёжными. Да, надёжными. Были... До тех пор, пока я... Нет, пока не перешёл дорогу этот глупый метеорит. Жаль, я его не разглядел; наверное, он был чёрным, или сбоку у него болталось пустое ведро.
    Наконец, в воскресных «Новостях» опять появилось знакомое уже лицо микробиолога. Оно лучилось счастьем. В лаборатории сумели добиться размножения бактерий! Оказалось, что они любят прохладу и природную воду, а не физраствор (ну, кое-кто это, допустим, знал уже давно). Теперь начнётся новая эра человечества! Золотой век экологии! Чистая планета!
    Дальше микробиолог пришёл в такой восторг, что изъяснялся одними лозунгами. Тем временем телекамера оглядела студию и выловила другую физиономию. Это был высокий и крепкий мужчина средних лет, то и дело поводящий плечами и слегка двигающий шеей, как человек, на которого надели непривычный костюм. Действительно, мужчина оказался водителем мусоровоза и пиджак с рубашкой примерил чуть ли не впервые. Ведущий с жаром расспрашивал его о случайном открытии, но тот явно не привык выступать перед многомиллионной аудиторией и страдал редкостным косноязычием, краснея перед каждым словом. Так что рассказ прозвучал в основном в исполнении ведущего. Оказалось, что этот шофёр работал в восточном районе города и обслуживал свалку 2548В. Чтобы не вызывать ненужного ажиотажа, точное местоположение свалки не указывалось. Словом, он заметил, что яма не наполняется, а, скорее, наоборот – мусора в ней с каждым днём становится всё меньше. Он долго раздумывал и, наконец, поделился своим открытием с начальником. Тот, в отличие от своего шофёра, с увлечением смотрел «Новости» (тут последовала рекламная вставка) и был в курсе последних научных событий. Позвонив на студию, он отыскал адрес НИИ микробиологии и доложил всё, то знал о странной свалке. Учёные набросились на неё, словно анатомы на сиамских близнецов, разворошили, обследовали, взяли пробы и пришли к выводу: там работает та же самая гнилостная бактерия. Кстати, ей дали, как и положено в биологии, звучное имя: Plasticum coli.
    Тем временем захлебнувшийся в лозунгах учёный отдышался и, сияя от гордости, выдал версию: видимо, на эту свалку попали личные вещи участников экспедиций на том самом корабле и занесли бактерий. Теперь, делал вывод микробиолог, осталась самая малость: весь мусор свозить только на эту свалку. И через год-два Земля примет первозданный вид, засияет чистотой.
    Закончив речь эффектным поворотом головы, учёный замолчал. Студия рукоплескала. Казалось, что я слышу аплодисменты миллионов телезрителей. Общий эмоциональный подъём был неоспорим. Один я не испытывал радости. Какая ошибка, какая грубейшая ошибка истории! Это же МОЯ идея, осуществлённая МНОЙ в трудных и опасных условиях космической экспедиции. Надо было срочно исправлять положение, заявлять о себе. Иначе мою славу и Нобелевскую премию быстренько зацапает кто-нибудь другой, хотя бы этот микробиолог. Выглядел он, правда, весьма наивно и, судя по взгляду, думать мог только о науке, но кто его знает. Может, у него дома семья, и жена, как более практичная особа, вернёт его на какое-то время в реальный мир.
    Тем временем ведущий, заканчивая передачу, сообщил, что данная тема настолько животрепещуща, что теперь еженедельно по субботам, вечерами, будет получасовой эфир, посвящённый событиям, связанным с Plasticum coli (он как-то вкусно произнёс это название, явно гордясь тем, что запомнил его с первого раза). Лучезарно улыбнувшись, ведущий исчез с экрана до субботы.
    Я выключил телевизор. По сравнению с моей проблемой всякие передачи, фильмы и концерты казались мелкими. Итак, до субботы я просто обязан объявить о своём участии в спасении цивилизации, о своей главенствующей роли в этом процессе. Проще всего было бы приехать к микробиологу и подробно рассказать, как и что. Но подобный план не подходил. Ещё с месяц назад я бы сделал это без проблем. Но теперь новое научное открытие, получившее такой резонанс, несомненно, выявит множество шарлатанов, мечтающих примазаться к великому. А какие у меня доказательства? Да, я был участником последней экспедиции, ну и что? Допустим даже, что все согласятся, что именно мои ботинки внесли в корабль этих  Plasticum coli. Но как втолковать, что это не было случайностью, что я нашёл и привёз микробов по тщательно разработанному плану? Другие члены экспедиции ничего не подтвердят, они понятия не имеют, что было у меня в багаже; никто не видел пробирку в моей каюте. Да и вся та обстановка секретности, которой я окружил своё путешествие, теперь служила мне только во вред.
     Был, конечно, один правдивый и абсолютно незаинтересованный свидетель – тот самый салатно-зелёный земфирянин. Надеюсь, наша встреча, моя просьба и его помощь надолго отпечатались в его мозгу. Судя по разговорам, он был вполне разумен. Да и Бородач рассказывал, что его каждый год встречал один и тот же местный житель. Значит, с памятью у них всё в порядке. Но как мне теперь получить его свидетельство? Слетать на Земфиру до будущего лета нет никакой возможности. Ведь туда ходят только транспортные и почтовые корабли. Написать письмо? Но сколько месяцев оно будет блуждать в глубинах космоса? Ладно, если я обо всём расскажу, можно и подождать, перед такими весомыми доказательствами общество не устоит. Однако, возникала новая проблема – кому писать? Директору лаборатории по искусственным материалам. И – ни имени, ни фамилии. У нас в одном городе и то письмо не нашло бы адресата по такой информации. А на целой планете?!
    Безвыходность положения раздражала. Нелепость происходящего приводила в бешенство. В конце концов, почему всё надо доказывать? Когда же общество станет настолько развито, что честному человеку станут просто верить на слово? Правда, где-то в глубине души я понимал, что и сам совершил порядочную глупость. Надо было не швырять пробирку в яму, а аккуратно выплеснуть содержимое, оставив чуть-чуть на дне. Подсыпал бы туда мелко нарезанную пластмассу, подливал водичку и растил бы популяцию микроорганизмов. А потом продемонстрировал бы учёным – вот вам, пожалуйста! Это я привёз. На краю пробирки, кстати, был вытравлен маленький штампик : герб Земфиры. Как же я так не подумал!
    Конечно, пробирку, точнее, её осколки, в принципе, можно найти. Земфирийские микробы их, разумеется, не тронули. Но это же сколько придётся просеять пыли, чтобы отыскать мелкие кусочки стекла! А надо будет найти всё, иначе как я докажу, что это была именно пробирка, а не сувенир какой-нибудь.
    Нет, надо было всё-таки писать салатно-зелёному. По-моему, это был единственно правильный выход из ситуации. Да, кстати, слово «письмо» имело в те времена другое значение. «Письмом» посылочки именовались по привычке. Давно не было бумаги, и мы посылали друг другу диски с голосовой информацией (мой дневник – это глубокое ретро, раритетная вещь. Ну нравилась мне старина, что поделаешь). Так вот, я начал надиктовывать письмо, но, прослушивая запись, стирал её снова и снова. То звучало как-то невнятно (по смыслу), то грубовато, то слишком просительно и заискивающе. Никак мне не удавалось подобрать правильный тон. Если в обиходе это было бы неважно, то тут всё-таки другая планета, напишу что-нибудь не так – разгорится дипломатический скандал.
    Словом, в этих мучительных раздумьях прошла неделя. Наступила суббота, и вечером я уселся у телевизора, чтобы не пропустить очередное сенсационно-восторженное сообщение о победном шествии Plasticum coli по пластмассовым завалам Земли.

***

    Однако, на этот раз всё получилось как-то не так. Хотя начало было продуманным и интригующим. Ведущий, лучезарно улыбаясь, объявил:
    - Сегодня в нашу студию пришли некоторые члены последней экспедиции на Земфиру. Они, видимо, хотели поделиться с нами своими впечатлениями и размышлениями о возможных встречах на корабле с Plasticum coli. Но мы решили, что и вам, наши дорогие телезрители, будут небезынтиресны их рассказы, поэтому сразу выходим с гостями в прямой эфир. Итак – наши гости. Знакомьтесь!
    Зазвучала жизнерадостная музыка, камера сперва охватила стеклянным взглядом всю студию, показав четверых мужчин, сидящих в креслах, а потом приблизилась, выхватывая крупным планом лицо каждого, пока ведущий называл имена. Всё это оказались мои июльские знакомые: Бородач и его подчинённые. Особой радости в них я не заметил. Скорее, лица их были сосредоточены и суровы, а взгляды требовательны; они никак не располагали поболтать о приятном.
    Но ведущий словно и не заметил этого. Он выглядел профессионально: фокусником, вытащившим из кармана именно тех людей, с которыми каждый из нас всю жизнь мечтал встретиться.
    - Вот они, скромные работники, стоящие у истоков полимерной промышленности, с риском для жизни добывающие ежегодно на другой планете редчайший минерал, позволяющий нам потом увидеть такое невероятное разнообразие пластмасс, которое нас окружает. Вам слово!
      Я ожидал, что первым заговорит Бородач, но нет, пронзительно заверещал маленький щуплый учёный, похожий на гнома. В экспедиции он мне не нравился – любил высмеивать и зло подшучивать. Подозреваю, что тогда, в маске, ехидные фразы бросал тоже он. Но сейчас от злого юмора у него осталась только злоба.
    - Вы тут всё расхваливали свою новую бактерию. Мол, она такая полезная, такая послушная, сидит в своей яме и не рыпается. А почему вы не предупредили нас, участников последней экспедиции, что мы находимся в опасности? Почему мы узнаём обо всём столько времени спустя, да притом не лично, а из телевизора? Это возмутительно! По вашей милости наша семья лишилась почти всей летней одежды и обуви. Кто мне будет это оплачивать? У меня четверо детей, между прочим!
    Увидев замешательство и непонимание ведущего, Бородач, как школьник, поднял руку и попросил слова:
    - Мой коллега слегка возбуждён, но это и понятно. И простительно. Дело в том, что, возвратившись из экспедиции, мы сложили в шкафы наши вещи. Как раз вскоре, как вы помните, начались дожди. Да. Мы это всё и не вытаскивали. А когда услышали, что на нас могли быть эти бактерии, и они едят полимеры, то решили посмотреть, как обстоят дела с нашей одеждой и обувью. Так вот, целого не было ничего. Чего-то не было вовсе, одна разноцветная пыль. Кое-что сохранилось вот в таком виде:
    И Бородач сунул под нос камере ботинок, очень похожий на тот, что когда-то клал в ванну я, и ещё мелкосетчатую длинную тряпку, видимо, бывший галстук.
    - Вот такую картину мы увидели, - продолжил он, - А у моего коллеги (кивок в сторону «гнома») в шкафу лежали летние вещи всей семьи. Если бы вы или тот самый микробиолог сообщили нам обо всём сразу, кое-что мы могли бы спасти. Ваше молчание ради последующей сенсации преступно!
    Ведущий ничего не отвечал. Это была не хорошо рассчитанная пауза, а обычная растерянность. Но тут, на его счастье, в углу засветился видеофон. Ведущий обрадованно воскликнул:
    - Звонок в студию! Один из наших телезрителей желает задать вопрос. Мы вас слушаем!
Послышалось тяжёлое дыхание, на экране появилось старческое лицо, и потрескавшийся голос произнёс:
    - Я только не пойму, как вы вообще затащили в дом эту пакость? Всю жизнь прослужил механиком на космодроме и знаю, что, прилетев, вы должны были пройти дезинфекцию. Вы что, вышли из корабля, как из автобуса, и отправились по домам? Какая халатность!
     Молчавший до сих пор учёный в старинных роговых очках приподнялся с места и с возмущением сказал:
    - В том-то и дело, что всё было правильно! Таможня, изучая наш багаж, провела обработку его озоном. Там же был обработан корабль и все мы, находящиеся внутри. Всё, как обычно. Но эти твари, простите, эти coli, видимо, особо живучи.
    - Вот именно, - подхватил четвёртый гость, - И я полагаю, что сейчас же, прямо сегодня, микробиологам надо заняться не проблемой разведения пресловутой бактерии, а проблемой её уничтожения. Нет, я не варвар и экологию уважаю, но если этот микроб откажется сидеть в яме, а пойдёт путешествовать везде, то как его остановить? Всегда, на всякий случай, надо иметь в запасе подходящее средство. Да и к тому же надо каким-то образом обеззараживать наши квартиры. Да, я выбросил вещи, но не уверен, что пока я тут с вами беседую, бактерии у меня дома не доедают шкаф.
    - Вот именно!- опять нервно выкрикнул «гном»,- Антибиотик! Срочно! Сколько вещей пропало!
    Он горестно всплеснул руками и вдруг, опустив голову, как-то весь осел тоскливо и безнадёжно. Ведущий попытался подвести итог передачи, сказав, что все предложения он сразу же после эфира передаст микробиологам, и к следующей субботе, скорее всего, мы услышим от них что-нибудь обнадёживающее.
    Передача закончилась. Я чувствовал себя несколько неловко. Действительно, сам-то давно избавился от заражённых вещей, обошёлся малыми потерями, если не считать ванны. Но в этом был виноват сам – никому другому, надеюсь, не пришло в голову купать в ней обувь. Мог же сообщить об опасности другим членам экспедиции! Не догадался. Не подумал.
    Вздохнув, я встал с кресла, оделся и вышел на улицу. Надо было прогуляться, проветрить на свежем воздухе мысли и, возвратившись домой, с новыми силами взяться за сочинение письма на Земфиру. В моей душе всё ещё с надеждой звучали фанфары, и шуршала Нобелевская премия.
    Благодаря субботнему вечеру и приятной – мягкой и тёплой, погоде, гуляющих было много. То и дело до меня долетали обрывки разговоров. Похоже, весь город обсуждал только что увиденную передачу. И уже никто не восторгался панацеей от пластикового загрязнения планеты, а все сочувствовали участникам экспедиции, ругали работников СЭС космодрома, явно пренебрегших своими обязанностями, и с тревогой в голосе предполагали, что будет, если бактерии расползутся по всему городу. При этом люди непроизвольно оглядывались, словно  Plasticum coli могла в сгущающихся сумерках неожиданно выскочить из-за куста.
    Вернувшись домой, я почувствовал, что проникся общим настроением и как-то не горю желанием срочно объявить о своей роли в появлении на Земле этих гнилостных микробов. Я неспеша попил чаю с печеньем, а потом стал снова сочинять письмо. Но сочинение это шло как-то вяло, без должного эмоционального подъёма.

***

    Своё послание я всё-таки составил и даже отнёс на почту. Мне объяснили, что полетит оно на Земфиру тогда, когда накопится достаточно много посылок и писем в том направлении. Может, через неделю, а, может, и через месяц. Другого варианта всё равно не было, поэтому теперь мне оставалось только ждать. А я и не торопился. Я уже и не знал, буду ли заявлять о себе; письмо отправил на всякий случай. Пока же решил затаиться и проследить за развитием ситуации.
    А развиваться она стала как-то непонятно. Ещё в субботу люди встревожились, но за воскресенье тревога не только улеглась. а исчезла совсем, сменившись безудержным весельем. Оказалось, что из всей передачи больше всего запомнились ботинок и галстук.
Когда я пришёл в понедельник на работу, меня окружили сотрудники. На их лицах читалось нетерпеливое ожидание свежего анекдота. Один из них хлопнул меня по плечу и спросил, сдерживая улыбку:
    - А у тебя тоже обувь и одежда пострадали?
    -  Конечно, - осторожно ответил я, ожидая сочувствия, но, понимая, что реакция будет иная.
    - Не покажешь?
    - К сожалению, нет. Ничего не осталось.
    - Да ты что! А как оно выглядело?
    Я добросовестно описал мои туфли, напоминавшие мелкое сито. Все расхохотались.
    - Сито! Вот здорово! Самые прочные материалы!
    Когда отсмеялись, другой сотрудник с надеждой взглянул мне в лицо:
    - А ещё что они съели? Неужели только одну пару обуви?
    Расхрабрившись. я рассказал о линолеуме, а уже потом, заразившись общим весельем, и о происшествии в ванне. Хохот в лаборатории стоял, как на концерте именитых юмористов. Каждый по-своему комментировал ситуацию, и веселье не затихало. О работе в тот день мы думали мало. То у одного, то у другого стола время от времени вспыхивал смех. Даже я сам уже не видел в произошедшем ничего трагического. В НИИПМСМиПЭВ гниющая пластмасса представлялась надуманной ерундой вроде белокожего негра.
    Всю неделю веселье в городе не утихало. Газеты пестрели карикатурами учёных, пытающихся выдрать из зубов забавных микробов домашние шлёпанцы, и рисунками грустных худых бактерий, сидящих в пустой яме и воющих на Луну. Друг другу пересказывались самые свежие анекдоты. Например, такой: появился новый призыв МЧС: «Бактерии, поедающие окна ПВХ! Не забывайте пользоваться страховкой!» Или такой рекламный плакатик: «Выпил пиво – поделись тарой с братьями нашими меньшими!»
    В субботу вечером публика собралась перед телевизорами, предвкушая новые смешные случаи из жизни Plasticum coli и связанных с ней людей. Однако, в студии на этот раз оказалась группа микробиологов, явно не разделявших общее веселье. Ведущий привычно улыбнулся и представил своих гостей:
    - В прошлый раз я обещал снова пригласить для беседы учёных. Они занимались нашими милыми и, надеюсь, симпатичными гнилостными микробами. За неделю мы успели как-то привязаться душой к этим бактериям и, возможно, я навлеку на себя ваш гнев, сообщив, чем же занимались биологи. Они пытались найти средство, убивающее эти микроорганизмы. На всякий случай, уважаемые телезрители, только на всякий случай! Только, ха-ха, для самых резвых и непослушных. Послушаем же отчёт наших гостей. Вам слово!
    Игривая интонация ведущего осталась незамеченной представителями науки. Учёные вполголоса переговорили о чём-т, и один из них поднял на камеру усталый взгляд:
    - Пожалуй, я сделаю краткий отчёт. Мы действительно искали своеобразный антибиотик, чтобы на будущее обезопасить свои вещи, своё жильё. Сперва надеялись обнаружить что-нибудь в природе. Но поскольку Plasticum coli привнесены с другой планеты, то естественных врагов у нас для них нет. Тогда мы стали обрабатывать их озоном, хлором, растворами и сухими порошкообразными ядами. Мы испробовали весь имеющийся на Земле арсенал средств против бактерий. Но,- учёный выдержал трагическую паузу,- ни одно из веществ на них не подействовало. Низкомолекулярные соединения они попросту не замечают, а яды, имеющие полимерный характер, простите, съедают.
      Учёный откашлялся и стал протирать очки, запотевшие от волнения. В студии стояла тишина. Полученная информация как-то пока не доходила до сознания, застряв на уровне эмоций. Надев очки, учёный продолжил:
-     Тогда мы решили тщательно исследовать обмен веществ этих бактерий. И вот тут выяснилась странная, я бы даже сказал, страшная вещь. Оказалось, что Plasticum coli не просто разлагают полимеры до углекислого газа, воды и ещё некоторых несложных соединений. Из части атомов они строят каркас, внешний скелет, прочную оболочку. Это, в принципе, не ново; многие земные бактерии поступают также. Но у этих бактерий оболочка получается пластмассовой!
    Учёный оглядел присутствующих. Те согласно закивали. Он перевёл взгляд на ведущего, оператора и всех, кто был в студии, но оставался за кадром. Они не отреагировали никак. Кто-то, видимо, даже недоуменно пожал плечами.
    - Неужели вы не поняли! - в отчаянии выкрикнул учёный, - Они живут в пластиковых доспехах. В плас-ти-ко-вых! А на Земле нет веществ, способных их разрушить, проникнуть внутрь и уничтожить микроба. Нет!
     Словно продолжая давний спор, густым басом заговорил другой учёный:
    - Ну, не сгущайте краски, коллега. Пластмассы легко поддаются концентрированным кислотам. Некоторые, правда, при этом надо нагреть.
    - Вот именно, - повернулся к нему первый учёный, - Мы не знаем, где уже распространились эти бактерии. Вы предлагаете обработать кислотой все пластиковые предметы в домах и учреждениях? Тогда мы сами уничтожим их быстрее, чем Plasticum coli. Или у вас есть волшебная дудочка, по звуку которой бактерии со всего города соберутся в одну колбу, где вы их преспокойно зальёте кислотой, да ещё и подогреете?
    - В вашей трактовке это действительно звучит глупо. Но во всяком случае, это нужно как следует обдумать, взвесить, поэкспериментировать. В конце концов, любая проблема в науке когда-нибудь решается. Рано или поздно. Надо только работать.
Его собеседник покраснел от гнева:
    - Средство для безопасного уничтожения пластмасс все ищут уже не одно десятилетие. И не приблизились пока к решению ни на шаг. А скорость размножения этих бактерий поразительно велика даже по микробиологическим меркам. При хорошем питании и подходящих условиях они делятся каждые четыре минуты. Каждые четыре минуты их количество удваивается! А ведь они находятся не только в пробирках нашей лаборатории. Они разнесены по всему городу. Еды для них вполне хватает: оглядитесь, везде полимеры. И условия для их жизни подходящие: осенняя прохлада и влага. Вот они едят и делятся, едят и делятся,захватывая новые жизненные пространства.
     Третий учёный постучал авторучкой по столу, привлекая к себе внимание:
    - Коллеги, боюсь, популярная передача грозит превратиться в научный диспут, мало понятный большинству телезрителей. Давайте продолжим обсуждение этого вопроса на нашем рабочем месте. Я же пока подведу некоторый итог. Итак, Plasticum coli защитили себя так, что нам, жителям Земли, с ними не справиться. И, боюсь, оптимистичная приставка «пока» здесь неуместна. Но мы нашли разумное, на наш взгляд, решение. Собрав информацию о двух последних экспедициях того злополучного корабля, мы, точнее,астрономы и планетологи, отбираем те космические объекты из посещённых 25-и, на которых прохладный влажный климат и атмосфера с кислородом. Не сегодня – завтра будет составлен список подходящих планет, и к ним срочно вылетит новая экспедиция. Расчёт прост: если где-то Plasticum coli – природный обитатель, то там наверняка есть и её естественные враги. Мы привезём их на Землю и расселим в местах вероятного обитания гнилостных бактерий. Вот и всё.
    Он скупо улыбнулся. Ведущий поспешил закончить передачу на этой оптимистической ноте. Сияя своей улыбкой во весь экран, он сказал:
    - Вот видите, исследования уже принесли свои положительные плоды. Надеемся, очень скоро на Землю прибудут наши инопланетные микроспасители. Возможно, нам надо подождать не более месяца.  Всего через четыре встречи мы с вами в очередную субботу будем с улыбкой вспоминать сегодняшние страхи.
Камера замешкалась на секунду, не поняв, что передача закончена, и в эфир издалека успел долететь отчаянный крик первого микробиолога:
    - А они тем временем делятся! Каждые четыре минуты!

***

    До этого дня я не задумывался о том, как средства массовой информации влияют на общественное мнение. И уж, конечно, я и помыслить не мог, что телевизионная передача как-то изменит мою собственную жизнь. А она изменила, да ещё как!
    На работе мой шкафчик для одежды отодвинули в самый угол раздевалки. По официальной версии, так стало удобнее проходить в коридор. По неофициальной – на всякий случай. Руку мне старались не пожимать, ограничиваясь нарочито радостным словесным приветствием. Когда я приносил кому-то необходимые пробирки и реактивы, сотрудники не брали их у меня, а, притворяясь ужасно занятыми, благодарили и кивали на стол, прося положить «где-нибудь тут». Словом, все от меня шарахались, как от прокажённого, но в то же время старались подчеркнуть своё душевное расположение и сердечность. Я даже стал завидовать своим соратникам по экспедиции – им наверняка тоже устроили своеобразный бойкот, но, по крайней мере, их там, в НИИРМ, много, а я тут такой один.
    Радио и телевидение не уставали призывать население к осмотрительности, но не бояться людей, контактировавших с Plasticum coli. «Дорогие сограждане, поймите, что люди, возможно имеющие на одежде или обуви несколько гнилостных бактерий, это не заразные больные, не стоит избегать их, унижая и огорчая этим! Даже если микробы переползут на вас, они же совершенно безвредны, они не причинят вам никакого вреда. В самом крайнем случае, возможно, немного повредят в вашем доме какую-нибудь пластмассовую вещь. Будьте же добры друг к другу, дорогие сограждане!»
    Как и следовало ожидать, подобная пропаганда приносила больше вреда, чем пользы. Благодаря телепередачам, основных «героев» все знали в лицо, их избегали соседи, друзья и родственники, обходили стороной прохожие. Хотя я и был одинок, мне повезло больше. Благодаря скрытности, проявленной мной при совершении путешествия, о нём знали только ближайшие сотрудники. С прохожими и соседями никаких проблем не возникло.
    В субботу вечером город словно вымер. Пустынные улицы скучали под ненужными фонарями. Во дворах гулял один только ветер, раскидывая последние сухие листья. Автомобили, припаркованные ровными рядами по обочинам, освободили проезжую часть грустным автобусам, которые, как им и положено по расписанию, катили от остановки до остановки, и их яркие лампы освещали пустые салоны.
    Все люди сидели у телевизоров. Все с надеждой ждали слова учёных, доверяя им гораздо больше, чем плакатным призывам газет. Я тоже включил нужную программу заранее и теперь бессмысленно следил за блаженным кувырканьем куска синтетического мыла в разноцветной по-рекламному пене.
    Наконец, началась передача. Заставка, показанная впервые, изображала весёлую рожицу, выглядывающую из пластмассового футляра. Я криво ухмыльнулся: режиссёр явно отстал от жизни дней на десять. Начало выдалось неудачным. Впрочем, и сама передача тоже не очень получилась.
    Сперва бодро отчитались учёные. Оказалось, что 17 планет из обследованных имеют подходящие для бактерий условия. В рекордные сроки собрана экспедиция и вот-вот отправится в путь, буквально на следующей неделе.
    - И как скоро мы сможем познакомиться с новыми микроорганизмами? - поинтересовался ведущий.
    -  Если учесть время перелёта, высадку на каждой планете, взятие и обработку проб... Полагаю, что к лету, или даже к маю, результаты будут на Земле. Впрочем, если нам повезёт, и на первой же планете окажется то, что нам нужно...
    Перебивая его, в углу студии нервно завибрировал видеофон. На экране появилась крупная женщина средних лет. Даже мне, находящемуся дома, в кресле, стало не по себе. Она была не рассержена и даже не разгневана. Экран заполнила фурия, готовая растерзать весь мир и каждого в отдельности. Она кричала так, что, кажется, её можно было бы расслышать и при выключенном звуке:
    - Летом?!! В мае?!! Да вы хоть что-нибудь соображаете?! За это время ваши треклятые паразиты съедят нас совсем! У нас дома уже вещи целой не найти! Вся одежда в дырах, мебель истончается на глазах, обувь словно растворяется. А впереди зима, между прочим, снежок уже пробрасывает. Или вы кроме своих пробирок ничего не видите? Или надеетесь, что микробы вас послушаются и подождут до лета, не причиняя нам вреда? Да как вы можете! Привыкли там мыслить космическими категориями, для вас, конечно, месяц – не время. Но мы-то земные люди, нам жить надо!
    Вставить хоть слово в её монолог никто и не пытался. Да и какое слово? возразить было нечего. покрасневшую от ярости женщину сменил мужчина в костюме, представившийся наладчиком аппаратуры НИИРМ. В отличие от своей предшественницы, он старался держать себя в руках, но это получалось у него не очень хорошо:
    - П-понимаете, в нашем институте разрушения, начавшиеся в одной лаборатории, п-продолжают распространяться п-по всем п-помещениям. П-пластмассовые детали гниют, как мокрые деревья в лесу. П-просто гниют. Ещё немного, и мы п-потеряем не только п-последние наработки, но и редкие коллекции. Этого нельзя допустить, нужно срочно найти какой-то выход.
    Ораторы сменяли друг друга, и передо мной постепенно разворачивалась вся картина происходящего несчастья. Я-то думал, что страдаем только мы, члены экспедиции, но мучеников оказалось несравненно больше. Работники космодрома, Гости, приходившие поздравить путешественников с благополучным возвращением, таможенники, проверявшие багаж, сторож металлической свалки... Все эти люди ходили по дорожкам города, посещали магазины, кафе, театры, я уж не говорю про дом и работу. И везде, везде, где ступала их нога, оставались Plasticum coli. О, какое им было раздолье! Никогда ещё они не попадали в невероятный мир, полный разнообразных пластмасс. И всё это можно было есть. Какое меню! Как в ресторане: полиуретановые подошвы на завтрак, капрон и лавсан на обед, поливинилхлорид на ужин. И ещё что-то на полдник, да и ночью надо перекусить.
    Я размышлял, а люди на экране всё говорили и говорили, сменяя друг друга. Время передачи давно истекло, но телевизонщики не рисковали отключить камеру,  догадываясь, что тогда народ ворвётся в студию и разнесёт её на кусочки. Я устало выключил телевизор. В голове вертелись обрывки пламенных речей, но почему-то сильнее всего запала в душу фраза: «А впереди зима, между прочим». Похвалив себя за предусмотрительность и быстрое избавление от заражённых вещей, я решил всё-таки проверить шкаф в спальне. (Стыдно сказать, но моя ежедневная одежда обычно ночевала в комнате на стуле. Иногда где-то рядом). В шкафу меня ожидало жестокое разочарование. Я оказался не самым хитрым и не самым предусмотрительным, а самым невнимательным. Вся одежда гнила. Замечательная новая зимняя курточка на синтепоне свисала с плечиков лохмотьям. Нейлоновые рубашки превратились в блестящую мишуру. Изуродованными до неузнаваемости оказались все пуговицы, кнопки и замки-молнии. Я опустил взгляд вниз. Несколько кучек пыли на полу ещё сохраняли смутные очертания обуви. Поднимать и рассматривать её было бессмысленно. Моё счастье, что сам шкаф был старинный – деревянный с металлическими креплениями. Бактерии наслаждались тем, что внутри, но вряд ли могли бы выбраться наружу. Я аккуратно закрыл дверцы и дважды повернул ключ в замке. Пускай доедают, всё равно ничего целого там уже не осталоь. Но выбраться оттуда я им не позволю!
    Я вышел на кухню, плеснул себе в тарелку полуостывший рассольник и стал неторопливо размешивать в нём сметану. За окном в свете фонарей кружились большие пушистые снежинки. На дороге они таяли, украшая всё грязными разводами, и я сел так, чтобы мне было видно только фонари и снег. Я всегда любил зиму. Она прятала всю неприглядность, засыпала некрасивое, заравнивала неровное, а свалки превращала в сверкающие сугробы. Казалось, что зимой мир почти принимает свой первозданный вид. Но сегодня снег вызывал у меня в уме только всё ту же фразу, пронзительную, как звук бормашины: «А впереди зима, между прочим!»
Во что же я буду одеваться? В памяти всплыли какие-то слова из учебника истории: шерсть, лён, хлопок, шёлк. Нет, шёлк – это, кажется, что-то летнее. А вот остальное надо завтра же поискать в магазинах. Прямо с утра, пока другие об этом не задумались.

***

    Однако, в магазинах я, похоже, оказался не первым. Усталые продавцы с монотонностью заводных игрушек повторяли: «Изделий из натуральных тканей нет», а над некоторыми прилавками висели аналогичные объявления. Пользуясь выходным днём, я объехал все городские универмаги. Увы, напрасно. Наконец, в одном из них на окраине города продавец, посмотрев на моё расстроенное лицо и лёгкую, явно не по сезону, курточку, заговорщицки прошептал:
    - А вы бы обратились вон в ту лавчонку напротив, к антиквару. Я и сам у него кое-что с утра подкупил.
     Я перебежал через дорогу и рванул на себя тяжёлую дверь с массивной бронзовой ручкой. Призывно звякнул колокольчик, и из недр магазина неспеша вышел старичок, очень подходящий к своему заведению по возрасту. Услышав мою странную просьбу, он с огорчением развёл руками:
    - Увы, увы, молодой человек. Было кое-что, как без этого, было. Но совсем мало. Несколько вещиц. Я все годы просто так их хранил, мало в наше время осталось любителей старины, ценителей прошлого. Ох, мало!
     Старичок явно хотел ещё поговорить, но тут меня посетило очередное озарение. Как же я, любитель старины, мог поддаться общей панике! У меня же дома прабабушкин сундук! Откуда я, по-вашему, беру бумагу? Разбрызгивая грязь, ещё вчера бывшую первым снегом, я бежал по улице, радуясь, что и на этот раз оказался предусмотрительнее всех.
    Дома я извлёк из небольшого старинного сундука весь комплект зимней одежды и даже смешную обувь, называемую, кажется, «валенки». Полюбовавшись своими сокровищами, я до поры до времени спрятал всё обратно в сундук. Настоящие морозы пока не наступили, и в этом похожу.
    Убедившись, что зиму пережить можно, я отправился на кухню перекусить. Насыпал в чашку растворимого кофе и сахара, плеснул кипяточку, поднял чашку со стола – и взвыл от боли. Дно, истончённое до прозрачности, развалилось, и мне на колени вылился чудесный ароматный напиток. Оказав себе первую помощь, я, прихрамывая, подошёл к шкафчику с посудой и всё внимательно осмотрел. Потрогал. Помял и подёргал. Вывод был неутешительный: на данный момент я обладал одной алюминиевой кастрюлей, эмалированной кружкой, стеклянным гранёным стаканом (я его использовал, чтобы отмерять что-нибудь) и глубокой фарфоровой тарелкой с легкомысленными цветочками. Ещё было вдоволь стальных ножей и одна ложка из походного набора. Но как же бактерии добрались сюда, они же заперты в шкафу?
    Как бы смешно это не звучало, но я был действительно уверен, что дверь, запертая ключом – это абсолютно надёжно. А на щели я внимания не обращал, хотя в них свободно могли путешествовать не только бактерии, но даже тараканы или мыши – не самые крупные экземпляры, разумеется. Склонившись над ковром из искусственного меха, покрывавшего пол, я стал внимательно вглядываться. Так и есть: от шкафа в кухню тянулась узкая пролысина, тропинка, почти незаметная, если не знать, что искать. Кстати, тропинка была не одна, следы «преступников» вели в сторону ванной комнаты и прихожей. Только тут я ощутил настоящий ужас. Значит, вся моя квартира наполнена невидимыми врагами. И я перед ними бессилен. А они едят, едят и делятся. Каждые четыре минуты. Я вспомнил картинку из «Математики» Перельмана, иллюстрирующую геометрическую прогрессию, и зажмурился. Нет, этого не может быть! Это только в фантастических фильмах инопланетяне захватывают Землю. Причём, с лазерными бластерами, взрывами, пожарами и прочими спецэффектами, а не так – незаметно, тайком, в полной тишине.
    Я включил «Новости», чтобы разогнать эту самую тишину и, может быть, услышать что-нибудь утешительное. Утешительное прозвучало: корабль отправился в экспедицию. И начать её решили с Земфиры. О, какая радость! Значит, им повезёт, повезёт быстро и непременно. И нам всем повезёт тоже. Десять дней туда, десять – обратно, поиски, пробы... Значит, через месяц мы будем спасены, Цивилизация будет спасена! Тут я поймал себя на мысли, что ещё полгода назад эта фраза произносилась мной в мечтах о тех бактериях, уничтожения которых я теперь так жажду. Да, будущее обычно непредсказуемо.
    А в городе, да и на всей Земле, тем временем нарастала паника. Телевидение и радио превратились в сплошной прямой эфир. Люди ничем не могли помочь ни себе, ни другим, и только выплёскивали своё отчаяние, усугубляя ощущение безысходности у всех, кто их слышал. Бактерии всё активнее наступали. Одежда, обувь, посуда, игрушки, пишущие принадлежности – всё это было методично съедено. Не брезговали микробы и кое-какой человеческой пищей. Мы с удивлением узнали, что порой под яркой вывеской «Только натуральные продукты!» пряталось синтетическое масло и искусственная колбаса.
    Люди поспешили в магазины, чтобы купить всё, что не из пластмассы: хоть сковородку из чугуна, хоть хрустальную вазочку – авось, пригодится. Но в это время грянула новая беда. Бактерии умудрились слопать банковские карточки. Теперь никто не мог получить свои накопления и вынужден был тратить только недавно заработанное. Магазины ломились от товаров. Но это изобилие продолжалось совсем недолго: Plasticum coli шли по следам человека и тоже добрались до магазинов. За несколько дней они очистили прилавки и склады, после чего принялись за сами прилавки. Многие хозяева в отчаянии посыпали помещения густым слоем хлорки и даже пытались использовать китайские карандаши против тараканов. Один мужчина облил всю свою квартиру концентрированной кислотой. В результате и он, и выжившие бактерии остались без жилья.
    За своими проблемами никто не заметил, как похорошел город. И пригород, конечно. Свалки исчезли (кроме некоторых, для металла и стекла). Всё вокруг сияло чистотой. Можно было в воскресный день спокойно погулять по лесу или посидеть на берегу речки. Тем более, что погода, как это часто бывает после первого снега, решила ещё немного побыть осенью. Было достаточно тепло, и даже пригревало солнце. Но, увы, это уже никого не интересовало.
    А ещё через несколько дней информация в «Новостях» стала напоминать сводки с поля боя. Plasticum coli, прекратив партизанские действия, объявили открытую войну. Они добрались до изоляции многочисленных электроприборов, проводов, кабелей. И начались взрывы и пожары. Я, услышав про первый случай, предусмотрительно выдернул из сети телевизор, радио, холодильник, компьютер. И сидя в полной информационной изоляции, с тоской наблюдал, как ежедневно всё сильнее и сильнее сгнивают детали моих бывших домашних помощников.
    Жизнь в городе замерла. Не работали предприятия, застыли машины, не гудели самолёты над головой. Наступившая, наконец, зима присыпала густым снегом всё вокруг.Но теперь, при полном отсутствии движения, это казалось уже не возвращением к естественной природе,а яркой картиной разрушения цивилизации. Иногда по улице брёл кто-нибудь, укутанный в странные одежды, не подходящие порой по размеру. Но большинство людей сидело в домах, потому что просто не имело в чём выйти на улицу. Стояли самые короткие дни, и уже с 16 часов город постепенно тонул во мраке. Электричества не было. Тёмные дома с нетронутыми сугробами возле подъездов казались вымершими. Лишь кое-где порой мерцал огонёк свечки. В эти длинные–длинные ночи люди с тоской и надеждой вглядывались в небо: где же он, корабль, возвращающийся с Земфиры, корабль, несущий спасение и возрождение? Но небо было также безжизненно, как и Земля.

***

    То ли в морозы Plasticum coli ,были менее активны, то ли пластмассовые кирпичи оказались более крепкими, но с домами бактерии справились лишь к середине апреля. Люди постепенно занимали новые жилища. Семьям с детьми предоставлялись заброшенные домики в бывших деревнях и садоводческих товариществах, пожилые пары  устраивались во вполне уютных сохранившихся сараях, а остальные переезжали в пещеры, землянки, строили временные шалаши или сразу брались за возведение своих домов.
    Мне, как одинокому молодому мужчине, досталась вполне приличная пещерка на лесистом берегу реки. Коридор, правда, был узковат, но всё-таки я входил, а не вползал. А потом он расширялся и превращался в две просторные комнаты. С помощью приятелей мне удалось в первой из них прорубить окно, являвшееся по совместительству дымоходом. Сложить печь из камней оказалось парой пустяков. В мае я засадил выделенный участок земли всякими овощами (семена из хранилищ тоже раздавали всем) и в который раз порадовался своей удачливости – вода для полива совсем рядом. А потом стал устраивать быт. Ну, это вам не интересно, почитайте лучше «Робинзона». Я был выброшен за борт жизни не без багажа – со мной в пещеру переехал драгоценный сундук, остатки посуды и всякая ерунда вроде металлической настольной лампы с оголёнными проводами (правда, куда её тут включать, ума не приложу).
    Захватил я и книги. В «той» жизни они были мной накрепко забыты, вытесненные телевизором, но теперь их ценность заметно возросла в моих глазах. Запас тетрадок достаточно велик, к тому же я думаю, что со временем мы, люди, вернёмся к их изготовлению.  Да и вообще, всё научимся делать заново! Жаль только, что больше нет авторучек, но великолепно сохранились карандаши, которыми я сейчас и пишу. Света пока хватает, впереди самые длинные дни.
    Жизнь теперь течёт неспешно. Порой мы встречаемся с друзьями, ходим друг к другу в гости на чашечку лесного чаю. а по воскресеньям все устремляются в город и прогуливаются по хорошо заметным асфальтовым линиям, обозначающим центральные улицы, собираются на площадях, сидят у фонтанов (а они работают!). Кто-то сумел сохранить древнюю скрипку, кто-то – губную гармошку, кто-то – сувенирный костяной рог. И по воскресным вечерам звучит оркестр.
Всё реже и реже люди с ожиданием смотрят на небо. Что стало с экспедиционным кораблём – неизвестно. Надеюсь, он всё-таки сумел долететь до Земиры. А её жители, кстати, ещё не умеют выходить в космос. Придётся немного подождать, как говорил тот микробиолог.
    И вот сижу я на берегу. Прямо возле ног река неспешно лижет камни, солнце уже спряталось за лес, и небо над ним окрашено густо-розовым. Где-то на другом берегу поют, приятная мелодия далеко разносится над водой. У моих соседей слева мычит корова. А справа, приветствуя вечер, кричит горластый петух. Я уже договорился, и скоро мне пожертвуют пару курочек, которые пока ещё находятся внутри яиц. А я тем временем уже строю клетку и читаю книгу о выращивании домашней птицы.
    Нет, что ни говорите, а всё-таки я великий человек. Ведь это именно благодаря мне началась новая эпоха цивилизации. Жаль, что с Нобелевской премией придётся повременить.