Вожатый.

 

 

 

 

«Как связать то, чем он дивил меня днем, и то, чем дивит теперь?» - думает гость из России про своего удивительного соотечественника.

И.А. Бунин «Соотечественник»

 

 Говорили про дауншифтеров, и про то, как это модно стало в последнее время. Аня с Ваней вышли, оставив Горяйну с Сергеем – двух студентов-пятикурсников с журфака - протухать на кухне.

 - У меня тоже знакомец был, в лес уехал, - поделился Горяйна.

 - Я тоже в лес езжу, - поржал Сергей.

 - Да он-то насовсем, жить. И не один вроде. Он пьяный был, чо-то там рассказывал, что они толпой в лесу селятся.

 - Ха! И что, где он сейчас?

 - Там же!

 - Да ну.

 - Ну да.

 - Дауншифтер, что ли? – со скептическим смешком спросил Сергей у друга.

 - Не знаю... Но он там точно не один…

 - Ну верю-верю.

 - Коммуна там у них, что ли, типа. Но это слухи уже все.

 Звали этого отшельника Андреем, но фамилии информатор так и не вспомнил.

 Зато быстро включавшийся Сергей сам поднял всю информацию о нем, которую он оставил тут, в этой, городской, обывательской жизни. Фамилия его была Жуглин, родился в 1986, учился на юриста в Питере, но учебу то ли сам бросил, то ли турнули. Жил в центре – до и после института. Сергей ходил даже к его родителям, но они, люди благодушные и приветливые вобщем-то, стойко молчали, отпирались и отнекивались на любой вопрос о сыне. Младший его брат тоже учился в Питере. Сергей убедился, что стену молчания, которую после себя воздвиг Андрей Жуглин, не пробить, и попытки оставил.

 - А точнее показать можешь? – спросил Сергей у друга Горяйны. Они нависали, как маршалы, над картой Коми.

 - Здесь где-то, - вдавил он пальцем горбину Тиманского кряжа, в нескольких километрах от села Ульяново. – Должно быть. Он говорил, что возле монастыря...

 - Горяйна, а поехали туда?

 - Когда?

 - Ну, в марте можно.

 - Если занят не буду. Искать будешь его? – с каким-то колеблющимся подозрением спросил друг Горяйна.

 - Да. Я ж акула пера, мне нужна покормка хорошая! А статья, чувствую, может интересной выйти. Такая ведь актуальная тема.

 

 Горяйна елозил сзади, покашливал, перхал глухо в кулак. В окне белыми шапками закиданные  и будто бы чем-то до сих пор освещамые, летели ёлки-молодняк в сизых и ясных мартовских сумерках, понатыканные на крутиках насыпей по сторонам дороги. Эту гору называли дальнобойщики – Перевал. С нее санями длинно соскальзывала на север и юг дорога, с огромной высоты скатываясь в распадок и оттуда с лихим ахом взмывая на следующий кряж. Горы висели далеко друг от друга, как ведра на коромысле. Обычно под склонами мост, под ним течет ручей, а по склонам ползут, широко и глубоко распирая землю, мрачные яры. Бывало по правую руку леса раздвигались и показывался холм, иногда притрушенный каким-нибудь сельцом, а вдалеке сонно и снежно-туманно светилась как бы рамка этого села – Эжва. Был уже закат, зимний, голубой, величаво молчаливый и недвижный; серебрецо и янтарь зари слегка намокли на синеве небосклона, и чуть больше протекло и расплескалось только над перстом ульяновской колокольни.

 - Щщас десантируемся, - предупредил Горяйна.

  Скоро они въезжали в Кужбу, подернутую белесыми дымками, где выпяливались, ослепленные бледным и свежим светом фонарей, древние избы и со старческим замиранием провожали позднюю машину до шестиквартирного барака, где жил дядя Горяйны.

 Дядя, хоть и с похмельного сна, был гостеприимен и, превозмогая  «бодун», быстро и просто объяснил своим новым постояльцам, где им спать и что есть, где баня и куда ходить по нужде, и со спокойной душой пошел назад спать.

 Утром, поймав попутку, они доехали до поворота на Ульяново; долго шли по пустынной дороге, размашисто выгибавшейся через белые гладкие поля к монастырю, который первый вытаял и обсох камнем, обкатанно заблестел маковками церквей на солнце.

 - Ты вообще как его искать-то хочешь? – «проснулся» Горяйна.

 - Я не знаю, но ты же говорил, он религиозный был? По-любому есть шанс накопать что-нибудь о нем в монастыре, - сказал Сергей, указывая на чернецкую фигуру священника, который медиативно, театрально даже расхаживал в монастырской стене, издали похожий чем-то на дрозда. – Смотри, красиво ходит.

 - У монахов будешь спрашивать, что ли?

 -Да. А что?

 - Как-то это тупо…

  Сергей для более журналистского виду достал зеркалку и щелкнул несколько раз ворота монастыря. Спустившийся уже к тому времени священник заметил это и как будто с интересом посмотрел на двух молодцов в ярких пуховиках с сумками. Сергей упрятал зеркалку в сумку и пошел нелепо-размеренными шагами к священнику, чувствуя все время неловкость ситуации, пока подходил к священнику, который смотрел на его приближение с едва наметившимся и сразу потухнувшим недоумением.

 - Здравствуйте…, -  Сергей хотел сказать «батюшка», - меня зовут Сергей, я корреспондент из газеты К… .

 - Здравствуйте. Вы по какому вопросу? – спокойно спросил священник, близоруко щурясь.

 - Мне стало известно просто об одном человеке, его зовут Андрей Жуглин, - священник мелко кивнул, - и я его, в общем, ищу. Мне сказали, что он обосновался… неподалеку от вашего монастыря.

 - Да, да, - перебил священник. – Он иногда приходит.

 - Молится? - заполошно брякнул Сергей.

 - Да. Ну, как простой верующий себя ведет. Молится, свечки ставит.

 - А вы знакомы с ним  лично?

 - Знаком, - вздохнул священник, но без печали, а просто от усталости; кашлянул, продолжил: - Беседовать любил, приходил раньше, разговаривали с ним. Сейчас охладел как-то, встречаемся – здороваемся, но не разговариваем. Так, все больше о духовном, - сказал священник, предугадывая вопрос. – Интересовался он и историей монастыря, и религией в целом, православием в частности.

 - Но вы знаете да, что у него там в лесу какое-то общежитие?

 - Да, конечно. Ну сейчас это не такая уж редкость. И миллионеры в лес отшельничать уходят.

 - А у вас есть какие-нибудь контакты с ним?

 - Телефон его есть, мобильный. А вы хотите у него интервью, значит, взять? – улыбнулся священник, оглядывая лучисто Сергея и Горяйну.

 - Ну… да.

  - Ну он согласится, точно, - с неожиданным апломбом заверил священник. – Вот что. Я ему сейчас сам со стационарного позвоню, договорюсь о вашей встрече. Вам когда бы удобно было?

 - Спасибо большое! Можно в полдень, завтра.

 - Да,  завтра лучше бы  было. Хорошо, я его попрошу, чтобы в полдень на повороте на Ульяново ждал.

  - Спасибо огромное, никак не думал, что так все хорошо получится. Прямо не знаю, как и благодарить.

 - Ничего. Бог вам в помощь.

 Священник пошел куда-то, а Сергей с Горяйной  еще около часа бродили по монастырю.

 Когда они вернулись на поворот, уже садилось солнце, раздельно окрапляя желтым кусты и деревья, между которыми пролились какие-то мокрые серые тени. Машин как назло не проезжало, а кто проезжал не останавливался. Друзья начали замерзать.

 - А-а, пэпэцэ попадалово. Я задубел уже весь, - ныл Горяйна, с дрожью выдувая дым из ноздрей, отчего дым вылетал растрёпано и тряско.

 Со стороны Ульянова подъехала копейка, в которой Сергей и Горяйна с удивлением увидели – за рулем -  того самого священника, с кем днем разговаривали; Горяйна как школьник заныкал сигарету за спину и отпустил в снег.

  - Господи, все еще стоите! Вам куда? – спросил священник, вывешиваясь из машины на открытой двери.

 - Здрасьте, - стуча зубами, взволнованно посмеялся Сергей. – В Кужбу.

 - Давайте, садитесь…

 На следующее утро Сергей заранее был уже на месте – без Горяйны, валявшегося дома с простудой и усердно отпаиваемого дядей настойками, – но Он пришел еще раньше.

 Это был, как сперва показалось Сергею, очень молодой человек, невысокий, по наружности – почти ребенок, одетый чудно и разнообразно: в добротный, хорошей фирмы коричнево-желтый пуховик, но поношенный, на ногах громоздкие унты, на голове  здоровая кудлатая шапка с наушниками, в которой утопала его небольшая светло-русая голова. Он со скромным видом стоял на обочине дороги, улыбаясь аккуратной белозубой улыбкой. В лице его было что-то породисто-беспризорническое: какая-то грубость и угловатость черт, и резкость, и какая-то муторная, говорившая как будто о злобивости характера бледность, но вместе с тем оно было как-то дико благородно; небольшие глаза его неопределенного светлого цвета смотрели прямо на тебя - и рассеянно, безынтересно.

 - Добрый день, - сказал Сергей. – Вы Андрей?

  -Да, это я, - сказал он и улыбнулся не без волнения, подступая и протягивая руку. – Давай, пойдем в лес, погода сегодня хорошая, там место хорошее есть, посидеть можно, чай попьем, - немного стеснительно бесцеремонно предложил Андрей, с надеждой взглядывая исподлобья.

 - Ну давайте.

 - Давай, - поучительно уточнил Андрей, и скорчил какую-то неловкую типа развязную мину.

 - Давай, да, - строго поправился Сергей, и они пошли к лесу, на другую сторону дороги.

 Он повел их по оплывшей уже под солнцем, теперь снова глазурно, чешуйчато-гладко в тени схватившейся тропинке, в сторону от трассы, в лес.

 Они вышли на лог, пролегавший длинной складкой между холмов. Андрей, на лице которого напряженность совсем уже перестала читаться, с задором

прыгал по кочкам и лесинам, иногда с восточной улыбкой молча оглядываясь на Сергея, словно намекал на какой-то бывший между ними секрет.

  - Ну, так ты хочешь узнать про мое Круговое Общежитие? – спросил Андрей, усаживаясь на комель упавшего дерева и доставая из бездонного кармана пуховика термос и кружку.

 - Ну да.

 - А как ты вообще узнал про меня?

 - Друг рассказал.

 - Как его зовут, может знаю его.

  - Так-то Петр Горянинов, но мы его называем…

 - Горяйной, - сказали они дуэтом.

 - Помню этого пройдоху, - усмехнулся Андрей. – Но - плохо помню!

  - Так это…, собственно, может перейдем к Круговому Общежитию? В идеале мне бы конечно хорошо было бы попасть туда…

 - Ну, это не так-то просто, ха-ха!

 - Ну ладно, рассказывай тогда, - по-свойски задал Сергей.

 - Ну знаешь… Жил-был кода-то человек по имени Андрей Жуглин…  Ладно, все это грустно на самом деле, - со внезапно изменившимся выражением, будто в пику прыснувшему со смеху Сергею, сронил Андрей. – Тут меня называют Вожатым. Но я не узурпатор никакой. Вообще, вся идея Общежития построена на альтруистических началах. Мне было лет двенадцать, когда я встретил одного человека… - он был старше меня на год, - который послужил для меня… катализатором. Это была самая настоящая родная душа для меня, и весь остальной мир исчез на тот момент. Это было весной. Мы с ним  вместе пришли к идее, впоследствии ставшей тем, что есть сейчас – Круговое Общежитие. И я горд тем, - говорил Вожатый, постепенно запаляясь, - что смог воплотить эту идею практически в первоначальной чистоте задумки. Это все идет из детства. Я скажу тебе очень откровенно, Круговое Общежитие - это происходит из горячечного…, животрепещущего… и – деградационного в каком-то смысле, несомненно, чувства не-желания расставаться с детством, - выговорил Андрей и улыбчиво посмотрел на Сергея; тот с весьма равнодушным видом держал перед собой, как бокал, диктофон.

 - А где сейчас этот человек? - деловито-хмуро спросил Сергей.

 - Он отошел от идеи. И я его не осуждаю. Он был всегда тверже меня в вере и в принципах. Но у него случилось несчастье, и он... ослаб. Я тоже чуть не отошел. Да что там, отошел, еще как! Я гораздо хуже. На несколько лет отошел. В моем друге идея теплилась все это время, пока я жил бессмысленно и тупо, ужасно мрачно. Ну, сказать честно, в психушке полежать даже довелось. Но это лечение – такой же черный эпизод в моей жизни, как и все, совершенно не выделяющийся…

 - А с чем лежали?

 - Ну… с депрессией... Клиническая депрессия.

 - Угу, понятно, ну ты-вы продолжайте, - сказал Андрей и впервые за долгое время отвлекся, улыбнулся; это ободряюще подействовало на Вожатого.

 Он швыркнул чай  и продолжил:

 - Все это в немалой степени замешено и на всякой из детства тоже идущей атрибутике… Например фентези. Я входил в транс, я медитировал, когда смотрел на заставку видеоигры, которую можно перевести на русский как «Басня». Там было меню на фоне заледенелой такой бухточки, на берегах которой стоят дома, а над ним большая круглая луна в переливах розовых и голубых звездных потоков. И играли протяжно, очень долго скрипка, флейта. И это был звук раскрывания детских век…

 Сергей удивленно вскинул голову; Андрей попытался уничтожить неуместную лиричность ненатуральным смешком.

 «Какой неженка…», - ухмыльнулся Сергей.

 Андрей говорил дальше, и по нему не видно было, чтобы он уставал, физически или умственно. По крайней мере, физически он был точно неплохо развит. Ходил он шустро, точно, избирательно ступая, и было заметно по нему какое-то неосознаваемое, инфантильное самолюбование своей грациозностью.

 Утопая в сугробах, они углублялись в лес, потому что Андрей хотел «что-то показать».

 - Вон, смотри, - сказал Вожатый, показывая на просеку, открывшуюся слева.

 Сергей посмотрел в сквозистый, наполненный белым летящим крупчатым светом коридор просеки; просека была довольно широкая, но запущенная и уже забиваемая, застраиваемая молодым лесом и подростом. На белом свете, нежно облитые словно бы воском, тянулись в жидкое белесое небо огромные сосны; некоторые, отстоялые, пёстро серели, словно какие-то полые, стоймя поставленные сигарки. Сергей ничего необычного не увидел, но как-то весь внутренне напрягся в ожидании, как перед броском. Андрей подошел сзади, выставил руку, куда-то указывая.

 - Вон доски прибиты. Хотели загон сделать, - хмыкнул он.

 Когда Сергей увидел эти длинные, серые от времени вагонки, мелкой цепкой  остреножившие большой круг сосен, у него ёкнуло почему-то сердце, захолонуло, как от страха. Будто бы среди тайги он наткнулся на языческий идол.

 - Ну всё, пойдем назад, скоро стемнеет, - с особенной интонацией, похожей и на будничную веселость от окончания работы, и на острую издевку, промолвил Вожатый.

 Он шагнул и тут же остановился, нагнулся и достал из снега какую-то  дощечку.

 -Ха-ха-ха, - искренно рассмеялся он.

 - Что это?

 - Это типа знак принадлежности к нашему обществу. Один из. На, посмотри.

 Сергей осмотрел эту деревянную дощечку размером с ладонь, на которой  весьма затейливо кружилась, рябила, лучилась через обледенелость резьба.

  Сергей не догадывался, хотел ли Вожатый отманить его от этого места, или просто говорил правильные  практические вещи (действительно, начинало понемногу смеркаться), но он подчинился.

 - Еще хлев начинали строить, несколько венцов подняли, под снегом не видно, - болтал Вожатый. – Потом все забросили, решили уйти глубже в лес.

 Они возвращались.

 - Но чем вам... не угодила цивилизация?

  - Ну не так чтобы не угодила. Просто мы живем, как хотим. Мы же в сказке живем. У нас домики на деревьях, подземные катакомбы, соединенные друг с другом. Есть и просто избушки, полуземлянки такие, крытые дерном.

 - Классно. А сколько вас там?

 - Одиннадцать: пять мужчин, четыре женщины и две девочки маленькие.

 - И у вас есть как бы пары? Ну, типа муж-жена.

 - Ха-ха, да, есть.

 - И у тебя есть?

  -Ну нет. - С застывшей улыбкой Вожатый смотрел по-над лесом; деревья уже сливались, грузнели темнотой, опавшей глухими монолитными тенями у подолов царственных шуб елей. – Любовь – это моя вторая жизнь, - опять лирично произнес Андрей, но на этот раз не смутился: - и не надо так на меня смотреть.

 Ладно, мне пора уже.

 - А завтра еще сможете?

 - Ну давай. Так же, в то же время приходи.

 -Хорошо.

 До дороги они дошли вдвоем, а потом Вожатый пошел вниз, а Сергей остался ловить машину.

 Вечером Сергей и Горяйна лениво болтали. Сергей лежал лицом вниз на диване, а хлюпавший носом Горяйна играл в приставку, которую взял с собой (у него, дескать, это была старая, с детства традиция – играть у дяди в приставку).

 - Ну, и как он? – спросил Горяйна.

 - Нормально. Поговорили, все мне рассказал, но в логово свое не пустил.

 - И как он?

 - Что «как он»?

 - Ну какой он.

 - Да псих какой-то. Ха-ха! Во что там играешь?

 Сергей выглянул из-под подушки и увидел ту самую заставку – он сразу вспомнил ее, сам в детстве не один час прорубился, – про которую рассказывал Вожатый Андрей. От света виртуальных звезд вся комната уютно, перевоплощено розовела. И эта сосущая сердце флейта… Сергей вспомнил, и от воспоминания, чувственного, у него потеплело странно в ногах.

 - Чо в старье играешь?

 - Да тут нашел диск. Сто лет назад его тут забыл, мелкий был еще, а дядя думал, что он с музыкой.

  -Ладно… Я спать.

 

 На следующий день они снова встретились. Андрей давал Сергею «интервью» около четырех часов, которые они провели, гуляя по парящему асфальту дорог, в селе, обходя огромные коричневые лужи, в которых дрейфовал всякий сор, сидя в столовке, беззвучной и располагающе-сумрачной, так как свет был отключен для экономии энергии. Он рассказывал все подряд и как будто без утайки, последовательно, несбивчиво и до того убежденно, что его слова оказывали на Сергея почти гипнотическое воздействие. Поэтому все те небывалые, неслыханные чудеса, которые рассказывал Вожатый, смешивая с близкой всем, повседневной, телесной, всегда видной реальностью, воспринимались Сергеем совершенно нормально и доверительно.

 - Мы бессмертные, - говорил Вожатый, откусывая от холодной засохшей шаньги.

  Сергей посмотрел на его пацановатое лицо и, вспомнив его дату рождения, хладнокровно математически приложив к нему этот возраст, обезоруженно смешался и потупился. Мурашки посыпали у него по затылку, вздыбливая короткие волосы...

 - Мы бессмертные. У нас есть особенное знание, настоящий философский камень, так сказать... Да ты не смотри так, хех. Щщас все тебе отрапортую.

 Он рассказал что-то бросовое, веселое, утишая сергеино напряжение.

 И разговор их потек нетревожно, тон наладился интимный.

 - А я тебе прямо скажу. Я был, как у Толстого, живой труп. И сейчас поведу пообрыдшие изрядно, по твоему  пониманию, речи о том, что я забыл запах счастья!, что мир был не мил мне! Но это надо знать, поймет, у кого было. У тебя может и было, да не так! - кто знает. Дошел до точки. Я мог делать все – или ничего. Мне все равно было. Я как обычно получал удовольствие, потребительское чисто: от мечтаний, от еды, чтения, музыки, фильмов. Но мне было плохо, вот честно. Плохо очень! Но, всегда внезапно, это всегда так, налетал какой-то слабый душок, запашок, остаточный, почти весь выдохшийся, но еще ощущаемый – запах самого счастья. Он оттуда – с той весны, когда я друга своего повстречал, - оттуда он долетал до меня. И тут ты поймешь, насколько бледно, безжизненно, испито до последней капли твое жалкое существование! Ошарашивающая разница. Я точно, как материально, вижу, где и когда в моей жизни, в ее парадигме, так сказать, я был счастлив. И сейчас я счастлив. И что бы ни говорили, а то, что сейчас я его обрел, - ценнее для меня, чем мир на всей Земле, - он замер, будто порываясь что-то сказать открыл рот, но ничего не сказал, хмыкнул: - Ну, не буду углубляться. Господь привел меня сюда, в тайгу, а в душе привел в светлое, незамаранное прошлое. Вера – воскресительная сила, - он торопился, заговаривался, прихлопывал и  шарил по груди, будто что-то его изнутри распирало, и на его лице непонятно было, мука или наслаждение читалось. – Суть моей веры – в воскрешении… вроде бы… навеки погребенного, надсаженного без пощады деревца любви. Любви к идее... Эх, тяжело мне говорить этими пошлыми теперь словами, которые низводят и обезличивают смысл, - говорил он, как будто уже унесясь куда-то далеко и глядя мимо Сергея, мимо всего. Они притулились на горбылине из штабеля; перед ними зачесанный плесенного вида весенне-рыжим пушком кустарников, вставал весь в  деревьях  склон, а позади – дын-дын-дын! – звенел колокол в монастыре. – Но была и любовь другая, и это тоже было счастье. И может быть такое, какое... –  тут он словно захлебнулся, булькнул, будто заткнуло ему горло. Посидел понуро, перебарывая в себе, видно, эмоции, загоняя, жестко прессуя их куда-то внутрь себя... Посидел, оправился, и вдруг удивительно без последствий перескочил на совершенно другую тему – на устройство их «лагеря» (еще фигурировали названия «крепость», «форт» и  «база»). Сергею оставалось только догадываться, про какую любовь он... недоговорил.

 Они прохаживались по территории монастыря, в пространственной синей тени колокольни, которая крестом скоблила, подцепляла какие-то совсем глубинные, через тонкие залубенелые слои-пленочки, темные сусеки неба; стояли старинные дома с тесной лепниной на фасадах; за недавно побеленой монастырской стеной уходило вниз поле, за Эжвой голубели такие множественные, такие притягательные леса с их провалами и странными, кажущимися хрупкими и тонкими, словно шелушинки, горками, будто на миг только взметнутыми ветерком и прилепившимися на еловый ворс.

 - Я думал: это было три года назад. Я так думал, перед тем как уйти сюда, - излагал между тем Вожатый. – Всего три года! А моя судьба так изменилась, кардинально. И спустя эти три годика я стоял, фигурально выражаясь, на пожарище жизни. Помню, была тоже весна, я ехал в автобусе, и вдруг, очищенный, освобожденный, так сказать, от оков своей психопатии (которой я в медицинском смысле страдал), подумал: а кто ж мне запрещает сделать это, вернуть, обновить и войти обновленным?! Впер-вы-е! пришла такая мысль. Господь меня не оставил. И я стал жить этой надеждой. И с надеждой ожидал подходящего часа, с надеждой и улыбкой смотрел вперед; и соображения о том, что будет через три года, уже не казались мне угрожающими, неизменно зловещими – я готов был принимать их бремя: общее бремя из людей,из событий,из горя и несчатья, из радости, творчества и – счастья. Я успокоился и начал собираться, обретя – снова – смысл жизни. Хотя нет, не обретал я ничего… Я просто зажил опять. И тогда я отправился сюда.

 Никогда не отчаивайся, друг.

  Уже под конец их встречи Вожатый вдруг занервничал, таинственно заулыбался и, проигнорировав протянутую ему для прощального пожатия руку, а может и не заметив ее, быстро проговорил:

  - Но вот странно: даю тебе интервью и все опять суетным кажется… А, ты уезжаешь уже? – спросил он с детским выражением незащищенности на лице.

 - Да. Спасибо, что согласился интервью дать. Я на тебе, может, бабла нормально срублю.

 - Это шутка типа такая? – ледяно спросил Вожатый.

 - Да, шучу конечно, - Сергей улыбнулся и пошел к автобусу.

 

 - Статья такая… желтизна сплошная, конечно... – болтал главред, помахивая как опахалом кипкой листов со статьей, набатно рдевшей буквами: «КРУГОВОЕ ОБЩЕЖИТИЕ». – Но это тоже нам на руку.

 Сергей с готовностью поддакивал во все время его монолога, и на «желтую» машинально тоже поддакнул.

 - А когда... это самое?..

 - Завтра пойдет в печать... Ну, давай, аревуар-резервуар.

 Сергей радостно хлопнул дверью.

 Статья была опубликована, породив заоблчаный прямо-таки ажиотаж, широко, лавинно, вразгон, захватывая все больше сайтов, блогов, форумов, понеслась по интернету. Интерес подогревался слухами, пересказами с интригующими огрехами, пересмешками; где-то погаными грибами уже вспухали претендующие на достоверность разговоры о чуть ли не параллельном мире с неувядающими эльфами, обнаруженном в урманах Коми. И вот – тема кипуче перехлестнулась на телевидение. Сергея предсказуемо не обделяли вниманием. Горяйна другу завидовал, но все-таки и радовался за него. Одно за другим Сергей уже сам давал интервью, ловил приглашения на радио и телевидение. Но особо языком он не чесал: Вожатый из свежей памяти смотрел с упреждающей укоризной, и Сергей, вполне себе бессовестный журналист, не любивший утруждать себя пространными и дальновидными размышлениями, чувствовал, что все же какие-то  почтение и личная симпатия к этому странному таежному Питеру Пену естественно остались и прижились у него в душе, хотя он и старался их всеми силами вытравить.

 Он даже начинал опасаться: а не переборщил ли он со своей статьей? Он чувствовал себя как Колумб, открывший Америку, и в которую ломанулись вскоре полчища жадных златолюбивых испанцев, позоривших десятки городов, уничтоживших, затоптавших богатую, мирового масштаба культуру, оставивших на просторах Нового Света монументальные пирамиды, заглушаемые джунглями, рассыпаться в прах. Так и мир Андрея Жуглина обречен на то, чтобы быть растасканным на сувениры и артефакты, на дешевенькие статейки, но и на серьезные исследования, возможно, но в конечном итоге – обречен на забвение?

 - Да ладно тебе, - говорил Горяйна.

 Но точно, скоро на поиски Эльдорадо разбродно двинулись десятки ушлых людей, мистиков, оскомину набивших дауншифтеров, уфологов, каких-то толкиенистов-ролевиков, туристов и иже с ними. К концу мая их хаотичные поиски увенчались безмолвным успехом. Тот май был для Сергея непривычно тяжелым, мучительным, но в то же время каким-то парадно торжественным и неудержимо восторженным – истеричным каким-то.  Каждый день он с параноидальным страхом заходил в сеть, как бы на носочках, боясь раздавящей его заметки про обнаружение этими шнырями жуглинского лагеря. И 26 мая заметка объявилась наконец в новостях в поисковике, и черные колючие буковки той сводки песком заскрипели на зубах у негодовавшего на свой страх Сергея.

 Странно, казалось бы, ему было совеститься, тем более вся статья была написана с согласия Вожатого, без принуждения, в охотку самовольно поставившего материал. Раз за разом он утверждал себе это. Но сомнение продолжало изнутри точить его червем, мелким, но болезненно ранящим.

 Какое-то время Сергей не получал – ниоткуда – почти никакой информации о Вожатом и его укрывище. Возвращавшийся из экспедиций в «Эльдорадо» народ публиковал мало, скупо. Неизвестно, с чем это было связано – может, катарсис они там какой-нибудь проходили, озарение!..

Сам Сергей не хотел больше ехать к Андрею – и на это было много причин, и деловых, и сугубо личных...

 - Он, падла, мне и одним глазком взглянуть на его деревню не дал, хотя у меня интерес чисто профессиональный был, а щас к нему табунами лазят, - шутливо жаловался он Горяйне.

 И вот, лето того же 2011 года. Дела обстояли у Сергея отлично, карьера верно, тенденциозно шла в рост на питательном навозе той статьи.

По-прежнему тоненький ручеек новостей струил из обжитой жуглинской ватагой тайги, а поток людский туда не умалялся, а наоборот разбухал, как река в половодье.

 В середине июля, вернувшись из очередной командировки, где успел порядком подзабыть про Андрея и поуспокоиться, Сергей забежал ночью в интернет и, мгновенно проснувшись, обомлело прочитал: «основатель секты Кругового Общежития Андрей Жуглин улетел в США на деньги олигарха». Он громко хакнул и саданул по клавиатуре, брызнув кнопочками. Хотелось ему орать, крушить, убивать. Но он вопреки себе и бунта хотевшего телу плюхнулся на диван и уснул.

 Наутро Сергей открывал браузер с полной уверенностью, что найдем там опровержение или вообще -  ничего. Но чем больше сон выходил у него из головы, тем более ночная новость казалась ему правдоподобнее, трезвее, правдоподобно жесточе, логичнее.

 Это была правда.

 История принимала все более неожиданные обороты, постепенно  выявляясь цепочкой всплывавших событий. Оказалось, в Круговом Общежитии установилось что-то вроде обычая тайного паломничества. Люди из разных классов и положений в обществе (олигархи в том числе), из разных географических точек спешили в тайгу за духовным уроком или, с более тяжелыми случаями, - за секретом бессмертия (про который Сергей кокетливо капнул в статье) . До сих пор не совсем ясна такая особо направленная, зонированная распространенность известности Вожатого в обществе. Возможно, он специально стремился к какой-то элитарности.

 Все было бесплатно (по крайней мере «жуглинцы» денег не просили, насколько было известно), безвозмездно, абсолютно не бюрократично; единственным условием, которое ставил Вожатый, было: «Приходите ко мне без ваших всяких смрадных документов; не приносите с собой и эти ваши вонючие паспорта; вы должны быть наги перед нами, как мы перед вами, ведь нас связывает только наша единая человеческая сущность». Читая это, Сергей неизменно ухмылялся: ему почему-то казалось, что он знал Жуглина как облупленного и не ждал от него других действий. Потом всплыли факты и об объегоренном олигархе. Как раз по причинам незадокументированности сделки замороченный Жуглиным олигарх просто, вот так, из рук в руки, в кейсе передавшей «лесной братии» 14 миллионов, не мог теперь заманить Андрея в суд (а скорее, и не хотел особо). А Андрей, осиротив свою шайку, выказывая  нежданную от него забубенность, рванул в Штаты по своим чистым документам, которые сам содержал под приглядом и не забывал, оказывается, являться периодически в город за разными справками, печатями, заменами...

 И как Сергей не старался, как не лгал себе, а все-таки долго не мог восстановиться, поправиться после такой  выходки - такого, как ему казалось, по-настоящему верного своей идее человека, чувствительного, «неженки», мнилось, немало перестрадавшего, перетерпевшего, замиравшего от какой-то неведомой любви. Вспоминались Сергею их с ним разговоры, неизводимо в романтическом, ностальгическом освещении... Что-то пошатнулось в простой и цельной душе журналиста и стронулось, и оцепенело – навсегда.

 Первое время по поводу побега своего мастера лесная братия выбрасывала в СМИ горючие высказывания о том, что их покровитель уехал выполнять какую-то мировой важности и необходимости миссию, но со временем раскисли, заволновались, и в итоге уже в открытую обливали Вожатого помоями, создавая теперь впечатление людей обостренно-искренних, доведенных до точки, обиженных!

 «На самом деле, он на это был способен. Но он не из корысти так поступил. Мается просто. Он как ребеночек ведь», - сообщала какая-то юродивая женщина «общежительница».

 Постепенно ток информации об Андрее Жуглине и его приспешниках-послушниках поиссяк и растворился весь в океане интернета.

 - А ведь он меня использовал, - сказал однажды Сергей Горяйне. Они шли по городу, вечером, было мокро и холодно, и скоро снова должна была наступить зима.

 - Он тебя убил просто, - наивно и истинно говорил Горяйна. – Но ты тоже им попользовался будь здоров! Не так, скажешь?

 И только удивляться этому извечному диву: каков человек! До чего противоречив, бурен в своих терзающих, разрывающих внутренних конфликтах, которые друг друга стараются перелаять... Или – до чего гладок, обтекаем в своих, параллельных вроде бы друг другу, решениях, поступках, как странно согласованы в нем чертово и ангелово, и как из их разнородной спайки, в прихотливых, неуемно вертлявых очертаниях,  проступает это лицо.

 

 

Апрель 2011