Вот кто-то с горочки спустился

 

Рассказы для детей

 

 

Вечера

 

Мне кажется теперь, что тогда и зимы были холоднее, свирепее, и сугробы - выше, темнее, а синие вечера - длиннее, и переходили они в ночь, эти вечера, трудно, не сразу обрываясь вместе с погасшими людскими окнами, а тянулись медленно, уныло, но какая прелесть была в этих вечерах!

Весь день бледное, призрачное, похожее на раннюю зимнюю луну солнце висело где-то над горизонтом и скользило вровень с далеким лесом, не поднимаясь выше над нашим домиком и полем перед ним - серым полем с торчащими из-под снега мертвыми травинками, заледеневшими кустиками и голыми, продуваемыми насквозь одинокими деревьями.

Во второй половине дня солнце, и без того едва видимое, уходило за такое же серое, как и поле, снеговое небо. Как бы нехотя, медленно ворочаясь, просыпался ветер и начинал задувать - вначале чуть слышно, почти неощутимо, а потом все усиливаясь и переходя в монотонный, наводящий тоску и сонливость свист. Поднималась поземка, и ветер слизывал сухой мелкий снег и нес его куда-то далеко в степь, засыпая попавшиеся на пути овраги, заборы и оставшиеся на местах бывших бахчей заброшенные остовы шалашей с пучками забившегося меж прутьев сена.

И когда наваливалась тьма, то не видно становилось ничего вокруг, только ветер свистел и метался в пустынном и безлюдном пространстве, перегоняя с места на место ломкие кустики перекати-поля. И не похоже это было на ночь, потому что ночь зимой холодна и спокойна, а вечера - тревожны, и, когда ветер к утру стихал, казалось, что вот уже и наступит сейчас ночь в своем ледяном звездном величии - но поднималась темная, хмурая заря и начинался новый день...

В такие ночи особенно тоскливо выл Налет - на редкость злобный для собак его породы рослый кобель - гончак. Отцу было не до охоты, а кобель рвался на цепи, скучал по вольному снегу, по стремительной гонке за бурым русаком, когда после гулкого выстрела можно вцепиться в быстро остывающую тушку, а потом, хри­пя от злости и усталости, хрупать крепкими челюстями длинную заячью ногу - награду за удачный гон.

Часто Налет пропадал. Он срывался с цепи и уходил, перемахнув через полутораметровый забор. Возвращался спустя два-три дня, голодный, изгрызенный псами. Сторонился отца, ко мне относился равнодушно и лишь при виде мамы, которая кормила его, оживал, нетерпеливо повизгивал и тянулся мордой к пахучему вареву. Ел жадно, торопливо и много...

Мне, мальчишке, отец подарил ружье - легкую, красивую одноствольную "тулку" шестнадцатого калибра.

- Не будешь чистить - отберу! - предупредил он, и как чистил, как драил я свое ружье! И стоило только взглянуть сквозь дуло на лампочку, как оно загоралось, сияло ослепительным блеском, и хотелось тут же зажмуриться от сконцентрированного зеркальными стенками ствола света.

С вечера снаряжали патроны. Я выбивал старые капсюля из латунных гильз, рубил заточенной с одного конца трубкой картонные пыжи и писал на них цифры - номера дроби. Отец засыпал в гильзу порох, затем укладывал картонный и войлочный пыж. Сверху сыпал тяжелые черные дробинки и прикрывал еще одним пыжом - с номером.

Ранним воскресным утром отец разбудил меня и, полусонному, свалил на колени одежду.

- Одевайся теплее, на дворе мороз. И чтоб не ныл у меня, а то больше не возьму! - сказал он и вышел.

В прихожей горел ночник, и отец тихо, стараясь не разбудить маму и младшего брата Петю, собирал ружья. Тусклый желтоватый свет лампы отражался на замерзших окнах, и чувствовалось сразу - как холодно и неуютно там, во дворе, и как тепло и сонно в комнате с ее приглушенно бормочущим радио, мерным постукиванием больших настенных часов и тревожным скрипом пружин маминой кровати: если бы не отец, она никогда не отпустила бы меня на охоту.

Мы быстро собрались и вышли из дому. Налет, разглядев ружья, закрутился, повизгивая, на крепкой цепи. Должно быть, в такие минуты он забывал или прощал отцу все обиды.

Прямо у крыльца встали на широкие лыжи и пошли в степь. В степи было темно, холодно и пусто. Быстро скользил на лыжах отец, далеко вперед забегал Налет и потом стремительно возвращался, бросался из тьмы на лыжи, и я, спотыкаясь, падал, хватаясь руками за плотную корку снега.

- Пошел! Пошел! - сердито кричал я, а отец издалека отзывался:

- Налет! Ищи! Тут-тут-тут!

Пес торопливо срывался с места и снова мчался, описывая вокруг нас широкие круги в поисках затаившегося косого. Сухой морозный воздух щи­пал за нос, сводил холодом губы. Я торопился, шлепал тяжелыми лыжами о наст, поспевая за неясно виднеющейся впереди фигурой отца. Позади осталась золотистая россыпь огоньков окон поселка, а вокруг был только ночной мрак, скрип лыж и быстрое, частое дыхание собаки...

И как хорошо было потом, вечером, в тепле сидя за столом, смотреть на подобревшие глаза отца, на улыбчивую маму, вдыхать душистый парок над жареной зайчатиной - сочной и терпкой. Такой вкус у всего зверья, которое живет в поле и в лесу и, кажется, впитывает в себя все запахи трав, цветов, листвы и свежего, вольного воздуха.

Как хорошо было есть это душистое мясо, осторожно пережевывая и катая во рту сочные горячие кусочки, натыкаясь иногда зубом на смятую дробинку. Дробь, попавшуюся в убитой дичи, мы складывали в отдельную коробочку и верили, что если положить хоть одну такую счастливую дробинку в патрон, то не дрогнет рука, не ошибется глаз, и заряд попадет точно.

Вспоминая сейчас отца, я думаю - откуда у него, выросшего в пыльном степном городе, появилась непреодолимая тяга к природе? Все выходные дни, все отпуска свои проводил он в бесконечных охотах, рыбалках, а если не случалось ни того, ни другого, уходил в степь далеко от поселка и бродил там налегке, без ружья, возвращаясь затемно.

Лет с пяти отец, несмотря на протесты и увещевания мамы, таскал меня по рыбалкам и охотам. Возвращался я зареванный от подзатыльников, искусанный комарами, с болячками и насморками, но, если мама в другой раз становилась особенно решительной, не давая меня отцу, я плакал, и она, махнув рукой, говорила: "Сил моих больше нет! И что ж тебя, дурака, к забулдыгам этим тянет! Сожрут ведь комары, или потонешь где-то..."

На охоте мне доставалась самая неинтересная работа: собирать хворост, следить за костром, чистить картошку, ощипывать дичь, мыть посуду и оттирать речным песком черный, прокопченный котелок. Приходилось ходить загонщиком. В загонщики берут обычно каких-нибудь запьянцовских, крутящихся возле заезжих охотников мужичков из соседних сел да мальчишек. И тащились мы по колено, а то и до пояса в снегу, с головою ухая в заметенные сугробами овражки, драли охрипшие глотки, колотили палками по стволам деревьев, выгоняя зверей под выстрел.

Рыбачить отец не любил, да и не умел, по-моему. Когда летом приезжали мы на реку, он без интереса булькал удочкой о воду и через час-другой вовсе бросал рыбалку, уходил шататься по густым зарослям поймы. Под ушицу выпивал водки и снова пропадал, иногда забирая меня с собой - искать ягоды и грибы. Я прихватывал помятый солдатский котелок и долго бродил с отцом по берегу реки, где в тени, облепленные комарами, вызревали крупные, покрытые сизым налетом ягоды ежевики.

Отец мой, равнодушный к рыбалке, преображался, лишь только дело касалось охоты. Лучшим временем для охоты он считал раннюю осень, когда в знойном августовском воздухе повисает вдруг едва уловимый пока, тонкий запах увядания и на теплую землю по утрам опускается холодноватый туман. Листочки потемневших, пожухлых от жара лесов начинают вдруг желтеть, но продолжают еще крепко сидеть на ветвях - будто не веря и страшась, что вот она и наступила уже, эта казавшаяся такою далекою осень. И золотятся в прозрачном воздухе леса и стога соломы на пустых полях под чистой синевой высоких небес...

Есть среди наших степей зеленые камышовые острова на месте старых обмелевших и заросших озер. Камыши тянутся на многие километры, и где-то в середине, невидимая, притаилась узкая полоска чистой воды. Место это можно угадать по тому, как взлетают и садятся утки ранним утром и поздним вечером в центре камышового озера. По ночам оттуда разносятся далеко в степь крики птиц, тявканье корсаков и громкое визжание кабанят.

Около часа пробираемся мы с отцом сквозь камыши. Идти приходится по пояс в воде. Вода теплая, темная, дно илистое и вязкое. Часто мне делается жутко глядеть на эту тихую, черную воду, которая почти бесшумно, с легким журчанием смыкается позади нас. Мерещатся страшные, неведомые твари, и кажется, что они смотрят со дна, хотят схватить, утянуть в затхлую глубину... Еще не рассвело. В потемках я часто скольжу в мокрой траве, пытаясь идти по кочкам, падаю, барахтаюсь, обвитый липкими водорослями, но крепко держа над головой ружье и патронташ. Не делая мне скидки на возраст, отец шагает безжалостно, сминая хрупкие сочные стебли и останавливаясь только за тем, чтобы в очередной раз, тихо поругиваясь. помочь мне подняться. Темные в ночи, холодные камыши больно хлещут по мокрому от воды и пота лицу. Временами мне кажется, что мы никогда не выберемся из этих шумящих равнодушно где-то высоко над головой зарослей и будем идти так бесконечно, пока не упадем без сил и не погрузимся с головой в спокойную стоячую воду. Задыхаясь от усталости и теплого запаха гнили, я задираю голову вверх. Камыши тянутся высоко в небо, и чудится, что бледные, предутренние звезды повисли, запутавшись, на толстых зеленых стеблях.

Наконец впереди вместе с рассветом заблестело серебряными брызгами сквозь поредевшую чашу долгожданное озерцо. Мы на месте. Утренняя зорька - так ласково называется охота в это время. Противно загундели над ухом комары. Отец стягивает с меня штаны и мокрую рубашку, достает из рюкзака сухую одежду. Стоя под обстрелом комариных жал я переодеваюсь, стараясь не свалиться с большой колышущейся кочки. Отец уже накачал маленькую резиновую лодочку, склеенную из двух автомобильных камер. Усевшись в нее, он помогает забраться и мне. Стараясь не плескать, мы подтягиваемся за камыши, поближе к чистой воде. Прошелестели над головой первые утки, чуть различимые в темном, лишь на востоке опаленном зарей небе.

Молча заряжаем ружья и замираем. Неожиданно гремит выстрел, и вслед за ним - шлепок и трепыхание о воду крыльев подбитой птицы.

- Есть одна... - шепчет отец, переламывая ружье и доставая дымящуюся гильзу. Я не успел заметить, откуда появилась утка, но теперь вижу, что ее серенькая тушка покачивается в мелкой ряби воды в десятке метров от нас.

Теперь я еще внимательнее, еще напряженнее смотрю вверх, отчаянно кручу головой. Вижу прямо над собой партию уток - они идут высоко. Не достать! Целюсь и, задохнувшись от волнения, стреляю. Забыв обо всем, слежу: упадет или нет? Утки после моего выстрела круто взмывают вверх, превращаются в черные точки и пропадают.

- Торопишься... - сердито бормочет отец. Нас охватывает азарт. Еще одна птица, сбитая отцом, покачивается в озере, я же промахиваюсь в третий или четвертый раз.

- Ма-а-зила-а-а... - презрительно тянет отец после каждого пустого выстрела.

Утки идут хорошо. Почти не целясь, на вскидку, отец дуплетом срезает на лету еще одну птицу. Она ранена и, хлопая крыльями, спешит укрыться в спасительных камышах. Удачным выстрелом я прерываю ее бегство. Утка замирает там, где накрыла ее мгновенно закипевшая в озере дробь.

- Все, шабаш! - говорит вдруг отец и вешает ружье на шею. Это значит, что охота закончилась. Мне жалко, что сейчас, в самый разгар тяги, отец обрывает охоту, но он неумолим: на жаре дичь может пропасть.

В руках у отца маленькие, вроде теннисных ракеток, лопаточки. Он гребет по воде не слеша, подбирая убитых уток.

И сейчас, когда, вспоминая, вижу я, как медленно погружаются простые, струганые лопаточки в озеро, как медленно загораются под утренним солнцем и со звоном падают с них тяжелые, теплые капли воды, как зеленеют камыши и качают коричневыми головками под свежим ветерком, - становится мне грустно, и какая-то неизъяснимо-сладкая боль и тоска зарождается в сердце. Будет новый день и новое утро, и своего сына, может быть, повезу я вот так же по светлому озеру на легкой резиновой лодочке, и буду я счастлив и грустен, потому что не я сижу уже в лодке - замерзший, искусанный комарами, а неведомый мальчик, которого не было, но который родился и стал моим сыном. А я буду грести медленно-медленно по тихой стоячей воде, и будут загораться под солнцем медовые капли с весла, будут качаться камыши, и все повторится...

 

 Вольдемар

 

По соседству с нашим домом, через дорогу, стоял низенький одноэтажный особнячок, огороженный штакетником - давно не крашенным и оттого приобретшим какой-то нейтральный, грязно-серый цвет. Позади дома, во дворе, виднелись наполовину заметенные снегом стволы яблонь с редкими, в причудливой леденистой изморози ветвями. Рядом с деревянным сарайчиком высилась куча грязной, смерзшейся соломы, и я часто видел, как низкорослый, крепкий мужичок, косолапо переваливаясь в больших, серых валенках, выбрасывал вилами из сарайчика в эту кучку новые порции дымящейся паром влажной золотистой трухи.

Однажды в приоткрытую дверцу сарая выскочила свинья. Удивленно всхрюкнув, она ткнулась носом в пушистый сугроб, а потом, взбрыкнув короткими ногами, резво помчалась по двору, а маленький мужик бежал за ней с вилами, громко ругаясь. Ругался он как-то особенно, непривычно:

- Язви тя в душу, сибирка! Чтоб тя дождем намочило в ясную погоду, халява!

Свинья долго металась по двору, покуда из свинячьего своего любопытства не сунулась в кособокую, ветхую собачью будку. В будке что-то сипло заурчало, и на свет выбрался лохматый, коренастый, на кривых лапах пес. И был этот пес чем-то похож на своего хозяина, мужичка – такой же низкорослый, на коротких кривых, вывернутых лапах. Пес загремел цепью, и стало видно, что ему очень трудно волочить за собой эту тяжелую кованую цепь. Свинья, испугавшись собаки, с визгом помчалась в свой сарайчик, а мужичок огрел ее плашмя вилами по толстому белому заду. В окне дома с треском распахнулась форточка, и женский голос закричал зло и пронзительно:

- Вольдемар! Язви тя! Убежит Марфа - башку оторву!

Я стоял у калитки злого незнакомого домика и с интересом смотрел на маленького мужичка по имени Вольдемар.

Вольдемар со злостью воткнул вилы в сугроб и пробормотал тихо, чтоб не услышали за окном:

- Все бы вам кричать... Орут и орут... - косолапя и заплетаясь ногами, он зашагал по тропинке к дому. Носки его огромных валенок загребали снег, и казалось, что он вот-вот упадет, - так низко наклонялся этот Вольдемар, поспевая наперед своих отстающих валенок. Увидев меня, Вольдемар остановился и хмуро спросил:

- Те чо?

Только теперь я разглядел, что он вовсе не мужик, а мальчик, мой ровесник, но на лице его была такая угрюмая деловитость занятого человека, что я растерялся:

- Смотрю... - смущенно ответил я.

- Ну и топай отсюда. А будешь возля нашего дома шататься - в глаз дам... - с презрением домовладельца к прохожему сказал он.

Стремительно распахнулась дверь, и на крыльцо выскочила толстая женщина в "котах" - башмаках, сделанных из коротко обрезанных валенок.

- Вольдемар! Вилы забыл! Поставь на место!-  визгливо закричала она, и мальчик-мужичок, вздохнув - то ли из-за позабытых в сугробе вил, то ли из-за того, что вот, мол, даже в глаз дать человеку времени не хватает - повернулся и закосолапил прочь.

Я немного постоял еще: нельзя же было уйти просто так, это означало бы, что я струсил, испугался, но, видя, что двор опустел, тоже побрел домой.

В тот же вечер, одевшись потеплее, я вновь отправился к домику. Во дворе никого не было. С безразличным видом я стал прохаживаться вокруг, стараясь смотреть в другую сторону, - на пустынное, синее в сумерках поле, на смутно виднеющийся вдали и сливающийся с темным небом лес - и мне было особенно грустно и одиноко. Погода стояла безветренная, тихая, и хорошо было в эту пору бродить на краю сонной, заледеневшей степи и вдыхать чуть сыроватый запах рыхлого снега...

Вдруг кто-то схватил меня сзади за плечи, повалил, и мы покатились с дороги в обочину. Изловчившись, я повернулся на спину и узнал Вольдемара.

- Я те говорил или не говорил? Не шатайся у нашего двора! - злобно шипел он и пытался ткнуть меня кулаком в глаз.

Я без труда спихнул его с себя, смазал разок по уху, но тут подоспел второй мальчишка, постарше, и вдвоем они кое-как уложили меня на лопатки.

- Будем карать? - серьезно и деловито спросил Вольдемар.

- Будем! - решительно отозвался второй.

 Я отчаянно и молча барахтался в снегу, ожидая кары. Неожиданно они начали быстро засыпать меня снегом, и когда я, отфыркиваясь, вскочил с криком:

- Ну я сейчас вам! - то увидел только удаляющиеся спины.

- Приходи завтре драться-я! - крикнул из темноты Вольдемар.

Конечно же, на следующий день я притащился опять, но драться мы не стали.

- А у нас Федька - пает! - с ходу огорошил меня Вольдемар, когда я встретился с братьями возле их дома. - Он стишки... этта... сочиняет, вот!

Вольдемар с гордостью взглянул на меня и попросил брата:

-  Ты, Федька, скажи ему стишок.

Федька, пнув сугроб валенком, скромно промолчал.

- Ну тада я сам... прочту! - пообещал Вольдемар и, отойдя в сторонку, чтоб его лучше видели, протараторил:

"Я пойду на улицу,

    Там поймаю курицу,

     Привяжу ее за хвост,

     Это будет паравост!"

- Какой паравост? - не понял я.

- Ну, этта... паравост - значит паровоз, чтоб складнее было.

- А-а... - сказал я. Стишок мне понравился. Я познакомился с братьями. Жила их семья бедно, даже убого, но бедность и убогость была кажущейся. Бесчисленное количество сундуков и шкафчиков ломились от разных вещей, все это пряталось, закрывалось и строго хранилось подальше от чужих глаз. Отец моих друзей - крепкий, заросший небритой с проседью щетиной мужик - когда-то, сразу после войны, осел в нашем городе, жену взял под стать себе - сильную, здоровую, работящую, и стали они обрастать хозяйством. Я не раз слышал рассказы отца моих приятелей о том, как выбивался он "в люди", о чем вспоминал всегда с гордостью, подробно, то и дело говоря нам, пацанам:

- На земле крепко стоять надо. Так, чтобы все к чертям разлетелось, провалилось, а ты - вот он. Стоишь и хоть бы хны! На это бо-о-льшая голова требуется! - И назидательно поднимал кривой плоский палец.

- А то еще случай был, на фронте, в самом начале войны. Тряхнули наш полк здорово, и так вышло, что остались я да политрук. Сидим ночью в сарайчике каком-то, у меня винтовку в щепки разнесло, а пистолетик, что у политрука был, тоже пустой. А тут, откуда ни возьмись, немцы. Двое. Связисты, наверное, катушки у них с телефонным проводом были. Ну, естественно, хенде хох, ру-сиш швайн, и все прочее. Я-то руки поднял: что делать? А политрук - ни в какую. Мальчишка еще был, сопляк. Немцы по нему из автоматов и полоснули. Так я про то, что смекалка всюду нужна. Когда немцы меня повели, ночка была темная... В потемках-то я их и того... Придавил обоих. Вот так.

При постройке дома отец приятелей загнал "налево" машину кирпича, за что получил год. Посидев в колонии, отдохнув от забот на жесткой двухъярусной кровати, вернулся он домой не слишком обиженный на жизнь: во время следствия речь о доме зашла, да придраться было не к чему, стопка квитанций на лес, шифер, кирпич и разную мелочь оправдывала расходы. "Дебет с кредитом сошелся", - подмигивал отец. В колонии от работы не отказывался, как разная шпана и уголовная рвань, а трудился так же охотно, серьезно, как и дома, - за это его вначале назначили бригадиром, а потом и вовсе расконвоировали и приставили к лошадям, конюхом. Срок свой дожидался он в маленькой, уютной избушке на хоздворе, где осторожно тикали на стене ходики, а в печурке потрескивали звонкие с мороза березовые полешки. После освобождения он даже привез кой-какие деньжонки, а положенную ему по закону и выданную в колонии одежду - ватные хлопчатобумажные штаны, черную фуфайку и кирзовые сапоги стал одевать на работу.

Потом пошли дети, и здесь отец их остался верен себе: не успокоился, как другие, на одном чаде, а пополнил свою семью четырьмя здоровыми пацанами, которые донашивали друг за другом шмутье и обувку, благо что разница в возрасте между братьями была небольшой, год или два.

Всю неделю семья работала. Отец с темна до темна крутил баранку разболтанного "газончика" на комбикормовом заводе, мать - здесь же, неподалеку, устроилась дворничихой в новых пятиэтажных домах и раз в неделю мыла лестничные клетки в подъездах за рубль с квартиры. Двое старших сыновей учились в сельскохозяйственном техникуме, который находился за городом, и потому приезжали только на субботу и воскресенье, а младшие - Вольдемар и Федор, приходя из школы, чистили из-под свиньи, кормили кур, таскали воду и уголь, рубили дрова и разгребали во дворе снег.

В шесть утра, в воскресенье, вся семья одева­лась понаряднее, и шли они на толчок - вещевой рынок. Ходили все: и родители, и дети. Отец прихватывал с собой мешок комбикорма и торопливо продавал за оградой, в охотном ряду, а мать топталась у ворот рынка, предлагая навешанные на руку белые шерстяные носки и варежки. Распродав принесенное, начинали покупать сами: дешевые, "немодные", но крепкие ботинки, торговались с бойкими, накрашенными офицерскими женами, которые выносили в ряды мужнины отрезы, галифе, добротные, играющие глянцем на тусклом зимнем солнце хромачи.

Купленные вещи уносились домой и тщательно сортировались, раскладывались по сундукам. Однажды я услышал, как отец их, усмехаясь хмуро и придирчиво, в который раз осматривая подметки только что приобретенных сапог, бормотал:

- Будете... ничо, будете еще за нами г...но подбирать. Всяко статься могет. Могет, босиком шляндаться приспичит...

Не знаю, что хотел сказать он этим, но слова его мне показались странными, и я обратился за разъяснениями к Вольдемару. Тот, шмыгнув носом, важно ответил:

- Всяко случиться могет, могет, ни у кого не будет, а у нас - скоко хошь!

- Зачем же вам столько всего?

- У нас еще эта... мыла в подполе три ведра. Я те эта, как ее... дам кусок или два, - туманно пояснил Вольдемар, взяв с меня слово молчать.

Как-то раз, сидя у меня в гостях, в спальне, Вольдемар и Федор долго и внимательно рассматривали подаренное мне отцом ружье.

- Слушай, давай стрельнем разок! - робко по­просил Вольдемар, зачарованно поглаживая холодный вороненый ствол.

- Отец не велит без него, - с сожалением ответил я.

- А мы потихонечку... Папка просил, - вставил старший, молчаливый Федор.

- Твой отец, что ли? - удивился я.

- Да... Он Марфу резать собрался, а самому жалко.

- Что ж жалко-то? Свинья и свинья, что жалеть? - я еще больше удивился. Их отец вовсе не походил на человека, жалеющего свиней.

- Да он, папка, не могет. Грит, привык я к ней, как, грит, дитя родное... - пояснил Федор.

- А ты эта... приходи завтре пораньше, и мы ее пулей застрелим! - с восторгом прошептал Вольдемар.

Мне очень хотелось похвастать ружьем в деле, но я боялся отца - не дай Бог, узнает - отберет сразу. Он предупреждал.

- Сережа, приходи, а? Папка просил. В прошлый раз свинью у нас сосед резал... Так потом три дня мясо жрать ходил, и самогонкой его напаивали, - опять попросил Федор.

Я решился. Утром отец уйдет на работу, а я будто бы в школу. Разберу и вынесу ружье.

- Ладно! - пообещал я.

Братья радостно закивали русыми, стриженными под "бокс" головами с длинными лошадиными челками - отец стриг их сам, собственной машинкой.

В комнату заглянул мой отец. Он был в легком подпитии и потому весел.

- А-а... Это вы, косолапые... - протянул он, увидев моих гостей. Братья молчаливо потупились: косолапыми их дразнили все мальчишки в округе.

- Тебя как звать? - ткнул отец пальцем Вольдемара в живот.

- Чушин. Вольдемар Григорьевич, - солидно, не по-детски ответил мальчик.

- Ишь ты... Вольдемар Чушин... - усмехнулся отец. - На-ка тебе, товарищ Чушин, три рубля - на всех. Конфет купите.

Отец достал три рубля и подал Вольдемару. В то время для меня это были громадные деньги. До сих пор я не держал в руках больше полтинника, да и тот подарил мне пьяный отцовский друг. Вольдемар схватил зеленоватую бумажку и крепко зажал в кулаке.

- Проедим! - жадно сказал я, предвкушая шоколадные горы. Мы быстро натянули пальтишки, валенки и выскочили на улицу. До магазина по дороге идти было далеко. Мы потопали напрямик, скосив угол заснеженного поля. Валенки с хрустом проламывали тонкую, заледеневшую корку наста, путались в прошлогодней сохлой траве.

В маленьком окраинном магазинчике за мутными, в грязноватых разводах стеклами витрин в больших вазах поблескивали золочеными бумажками горки конфет, причудливыми пирамидами высились разные сорта узорного, сладкого печенья и большие, толстые плитки шоколада.

- Ну, что будем брать? - азартно и уверенно спросил я.

- Щиколад, потом... вон, тех конфеток с белкой и... печенюшек, - завороженно бормотал Федор, водя пальцем по витринному стеклу.

- Бери конфет, печенье и... - я не договорил. Вольдемар как-то странно косил по сторонам, топтался большими валенками и похлопывал себя по карманам драного, в заплатках пальтишка.

- Я зтта... кажись... - он опять стал хлопать себя по карманам - может быть, немного силь­нее, чем это было нужно, - кажись... - шептал он.

- Че кажись-то?! - с тревогой, напряженно спросил Федор.

- Да че, че! Деньги обронил гдей-то! - сердито крикнул Вольдемар.

- Деньги? Потерял?! - почти одновременно выдохнули мы с Федором.

- Ну, эт-та, как ее... потерял! - с вызовом отозвался Вольдемар.

- Врет он, халява! Заныкал денежки! - со злостью закричал Федор и бросился на брата, повалил, стараясь забраться в его карман.

Вольдемар вяло сопротивлялся и нудно гундел:

- Теть, ну че они... Те-е-тя-я...

Пожилая продавщица, до того внимательно читавшая измятую промасленную газету, сердито встала и наклонилась над прилавком.

- А ну-ка перестаньте хулиганить! - строго сказала она.

- Это они... хулиганничают, тетя-я-а... - жалобно сипел Вольдемар, стараясь выкарабкаться из-под навалившегося на него Федора и хватаясь руками за грязный, истоптанный растаявшим снегом пол. Наконец Вольдемар вскочил и бросился за дверь. Федор помчался за ним, хлюпая и заплетаясь валенками...

Я постоял в тихом, пустом магазине и, последний раз взглянув на витрину, вышел. Вдалеке, че­рез поле, спотыкаясь и падая, бежали братья, и до меня доносился их тонкий, перебивающийся дыханием крик:

- Все папке скажу, все-е-е!

- Х-ха! Эт-та! А кто варенье лопал?! Лопа-а-ал! - Братья быстро удалялись, и я опять остался один...

Утром я не пошел к братьям, а отправился в школу. И брел я по дороге грустный и растерянный, и хотелось мне идти той дорогой долго-долго, весь день, потому что все равно не вела она ни к чему хорошему, эта дорога...

Вечером в накатившихся сумерках слышал я ошалелый, истошный визг свиньи. Визг ворвался в открытую форточку, метнулся по комнате и обор­вался на высоте.

 

 Кощеюшка

 

Как-то раз я проболел неделю подряд и, ослабевший, неоклемавшийся еще как следует, отпросился у мамы на улицу.

Стоял серый февраль. Снег во дворе потемнел, слежался и не хрустел под ногой. Затянутое мутными тучами небо нависло низко над землей, и погода была тихая, обновленная, замершая в ожидании скорой весны. Я ходил по двору, ковырял прутиком снег и что-то напевал негромко, радуясь сыроватому воздуху и вечерней тишине.

- Эй, пенсионер! - крикнул вдруг кто-то из-за калитки. Я обернулся. В щелку меж досок на меня уставился глаз - юркий и голубоватый, как льдинка.

Я подобрал комок снега и швырнул в калитку. Глаз мигнул, но продолжал смотреть - пристально и нахально.

- Сейчас вот дам по зубам... - пригрозил я, обидясь на слово "пенсионер".

- Тебе тоже обломится! - с веселой готовностью отозвался голос. Этого я стерпеть не мог.

Через мгновение калитка была распахнута, и я нос к носу столкнулся с незнакомым мальчиком, но что это был за мальчик! При виде его я отступил невольно, да так и остался стоять у забора, ошарашенно глядя на незнакомца. На мальчике была надета белая аккуратная шапочка с большим козырьком. Пальто его, серое в желтую клеточку, с откинутым капюшоном, удивляло изобилием карманов, замочков и цепочек. На ногах незнакомца красовались блестящие кожаные сапожки.

- Ну, что встал? - насмешливо спросил мальчишка, а потом вздохнул горестно: - Ты меня не бойся. Я драться не могу. На мне, вишь? Пальто французское...

- Ну и плевать мне на твое французское пальто, - пренебрежительно сказал я наконец, хотя в душе умирал от зависти. На мне болталось измызганное, купленное "на вырост" пальтишко, до которого я так и не успел дорасти.

- Плюнь! - требовательно попросил мальчик, презрительно оглядев меня с ног до головы.

Я подошел и плюнул. Губы замерзли, и оттого плевок получился жалкий, я просто фыркнул громко и отрывисто.

- Плюнул? - спокойно поинтересовался незнакомец.

Ожидая драки, я приготовился, напрягся, но вопрос его сбил меня с толку.

- А теперь я! - мальчик издал горлом хрипящий звук, почмокал и неожиданно сказал: - Ладно. Ты смелый. Это радует. Я тоже смелый, - заверил он меня.

- Откуда ты такой взялся? - спросил я, не переставая удивляться.

- Из столицы нашей родины, города Москвы! - ответил гордо мальчишка. - Я за тобою давно наблюдаю. Делать, что ли, нечего? Ходишь, как пенсионер, с палочкой, свежим воздухом дышишь? Приходи ко мне, я тебе журнал дам - "Здоровье". Очень интересный.

- Не нужен мне твой журнал.

- Очень даже нужен! - серьезно принялся уверять меня мальчик. - Клизмы научишься делать и... мало ли что! Я всегда перед сном читаю.

- Ты, что ли, воздухом не дышишь? - грубо спросил я.

- Я - не просто так. Я - по делу. Напарника ищу, да не знаю, может быть, и ты подойдешь...

- Больно мне нужно подходить...

- Да ты не знаешь, что за дело. Тебе деньги требуются?

Я сразу решил, что он подбивает меня на воровство.

- Нет, - сказал я, - не требуются!

Наверное, на моем лице отобразились все переживания, потому что мальчишка понимающе усмехнулся:

- Глупый, мы же по-честному, заработаем. Представляешь? За вечер - рубль. Мне пятьдесят копеек, тебе тридцать и двадцать на дело, ясно?

- Заработать-то можно... - заинтересовавшись, протянул я.

- То-то, что можно. Уметь надо, глупый. Другой бы и не раздумывал - тридцать копеек в день. Это же девять рублей в месяц! У тебя когда-нибудь было девять рублей?

Почему-то я сразу поверил ему и молчал, зачарованный огромным количеством денег.

- А за год... За год... сто восемь рублей! - взволнованно выдохнул мальчик и тоже умолк, потрясенный несметным количеством благ, которые должны свалиться на нас в скором будущем.

- М-мотоцикл куплю... Вот! - заикаясь от восторга, лопотал я, - новый! И... пальто! Французское! А что делать, где работать?

Мальчик оглянулся по сторонам, поправил кепочку и шепотом пообещал:

- Узнаешь. Главное - никому, а то перехватят!

Потом он протянул руку:

- Давай знакомиться. Вадим.

- Сережа! - возбужденно ответил я и горячо пожал его пальцы - вялые, костистые...

- Ого... - Вадим потряс рукой и хлопнул меня по плечу. - Я же говорил, что ты подойдешь!

Наклонившись ко мне и пританцовывая на месте, он поведал свой план.

Вадим жил у бабушки, на соседней улице. Родители его уехали куда-то на Север и должны были там работать три года, Вадима оставили бабушке. Во дворе бабушкиного дома стояла времянка. Вадим рассказал, что раньше в этой времянке жили квартиранты, но теперь, когда его, Вадима, родители присылают бабушке много денег, квартирантам отказали и домик пустует.

Кинотеатра в нашем поселке не было, телевизоры в ту пору еще оставались большой редкостью, и окрестные ребятишки, особенно дошколята, бывали в кино не часто. Вадим привез с собой из Москвы много диафильмов и теперь собирался устроить в пустом домике кинотеатр. Не бесплатный, конечно. За вход требовалось уплатить десять копеек.

-  Даже если придет десять человек - у нас рубль! А если двадцать? - Вадим возбужденно ходил вокруг меня, то хлопая себя по шапочке, то подпрыгивая от радости.

- Ты вот что, - внезапно насел он на меня, - ты рисовать умеешь?

- Не-а...

- Жаль... А то бы афишу сделали... Ну да ладно! Ты - мой помощник и киномеханик. Кроме того, твоя обязанность - следить за порядком во время сеанса. Я буду продавать билеты... и вообще все устраивать. Мне нужен экран! - Вадим говорил отрывисто, резко, и чувствовалось, что мысли так же бойко рождаются в его маленькой голове и зовут к действию, требуя немедленного воплощения.

- Который час? - спросил он меня.

- Не знаю.

- Тэ-эк... Часиков пять. А, успею! - вдруг сорвался он с места и побежал.

- Куда ты? - недоуменно окликнул я.

Он остановился и вприпрыжку вернулся, скользя на своих сапожках.

- За экраном, - часто дыша, пояснил мальчик, и глаза его блестели азартно и нагло, - в райком комсомола.

- Кто ж тебе даст?

- Как это кто?! - возмутился Вадим. - Обязаны дать. Я прихожу: так, мол, и так, организую детский клуб в поселке, нужны средства.. Да сам знаю, тебе это ни к чему.

Я обиделся:

- Почему? Интересно...

- Эх, время с тобой терять... Ну вот. У нас там, в Москве была дворовая футбольная команда. Понял? Мы ходили в райком комсомола и просили форму, кеды, мячи. Они обязаны, понял? И нам давали... Да ну тебя, опаздываю. - И Вадим опять побежал прочь по скользкой, подтаявшей дорожке.

На следующий день Вадим поймал меня в школе на большой перемене. Учился он в пятом классе, и класс их находился на другом этаже, отчего виделись мы редко.

- Сорвалось! - с досадой сказал Вадим и плюнул на пол, но тут же оглянулся испуганно по сторонам и растер плевок ногой.

- Говорят, пусть старший придет. Я говорю - я старший! А они смеются. Ну ничего... Пожаловаться на них, что ли? Такое дело губят! Ребятишек кино лишают! Да, ваш райком не на высоте... Понятно - периферия. Мой папа говорит, что на периферии никогда порядка не было, они, говорит, заплатить за работу - и то не могут правильно... Ладно! Простыню достать можешь?

- Н-не знаю... - пробормотал я, не успев привыкнуть к резвым скачкам его мыслей.

- У матери. Возьми. Бабка у меня - жадюга, все сосчитает, проверит и на замок запрет.

- Попробую... - с сомнением пообещал я.

- Хорошо. Через час после уроков я зайду за тобой. Жди дома.

Вадим быстро пошел по коридору, а я, постояв у окна, поплелся за пирожками в буфет. Оставшись один, я уже раскаивался в данном под напором нового приятеля обещании достать простыню. Интересно, как я буду просить ее у мамы? Это же не гривенник на кино...

Так и случилось. Удивившись моей просьбе, мама принялась расспрашивать меня, но я бормотал что-то про клуб, где будут показывать кино детям. Наконец, она вынула из комода старую, со следами штопки, разорванную кое-где материю белого цвета и отдала мне.

- Каждый день что-нибудь новое! - сердилась мама. - Для Петруши пеленок не напасешься! Обязательно ты должен принести, нет, чтоб другие... Наверное, сам вызвался, не думаешь, что мать лишней копейки не имеет! Другие все в дом, а этот из дома тащит!

В дверь постучали. Вошел Вадим. Он снял шапочку и вежливо поздоровался с мамой:

- Здрассьте... Сережу можно на минуточку?

- Можно! - отозвалась мама и, посмотрев на Вадима в роскошном пальто, спросила: - Ты чей мальчик?

- Из Москвы, - ответил Вадим и улыбнулся.

- Надолго к нам? - поинтересовалась мама.

 

- Как понравится.

- Ну и как, нравится?

Вадим потупился и вдруг шмыгнул носом:

- Да по мамке скучаю. Они с папой на Севере, а я один. То есть с бабушкой...

Вид у него был несчастный, заброшенный. Он стоял, понурясь, и ковырял носком сапожка пол. Мама с жалостью взглянула на моего товарища:

- Кушать хочешь?

- Спа-а-сибо... - чуть слышно выдохнул Вадим и, шмыгнув носом, в упор посмотрел на маму голубыми чистыми глазками: - А можно я к вам буду приходить?

- Господи, да конечно! - всплеснула растроганная мама руками, - приходите с Сережей, играйте. У Сережи своя комнатка есть, книжки... Уроки вместе учите - только без баловства...

Вадим смотрел кротко и благодарно. Когда мы вышли из дому, Вадим сразу же деловито осведомился:

- Достал?

Я показал простыню. Он внимательно осмотрел ее и с сожалением почмокал тонкими губами:

- Да... Не шик-блеск, но на первый случай сойдет. Я теперь буду к тебе приходить. Часто. Твоя мама разрешила, - помолчав, он добавил: - И ты ко мне приходи.

Мы поспешили смотреть помещение будущего кинотеатра. Дом у бабки Вадима был старый, приземистый, построенный из широченных почерневших бревен. По расчищенной дорожке от калитки мы прошли через утопающий в сугробах сад. В глубине сада, возле сараев и кучи наколотых поленьев стоял маленький домик, наполовину занесенный снегом. К времянке дорожки не было.

- Здесь надо будет расчистить, - распорядился Вадим, - лопата вон там, у крыльца.

- А почему я?

- Хорошо, - строго сказал Вадим, - я буду расчищать снег, а ты иди, созывай ребят. А потом собирай деньги - может, по шее получишь.

- А ты - не получишь?

- Я - нет. Я умею.

Конечно, собирать деньги с ребят мне вовсе не хотелось, да и не представлял я, как это делается. По пояс в сугробах, мы добрались до дверей домика, кое-как разгребли и притоптали ногами снег у входа и, с трудом отворив дверь, пролезли внутрь. Вадим включил свет. В домике оказалась печка, голая железная кровать с проржавевшими пружинами, стол у маленького окошка, длинная скамья и две табуретки. В нежилой комнате было выстужено, на дощатом потолке искрился толстый нарост инея. Вадим сразу взялся за дело.

- Стол вот сюда, к розетке, это для фильмоскопа Один табурет мне, у входа, другой тебе. Простыню натянем на стене, здесь. Держи гвозди. Прибивай. Ровнее, подними правый край.

Вадим стоял за моей спиной и, прищурясь, смотрел на "экран":

- Сойдет!

Напротив экрана мы поставили кровать и деревянную скамью. Подумав, опрокинули набок обшарпанную тумбочку.

- Здесь - зрители, - пояснил Вадим и заторопился: - Я иду. Ты быстренько расчисть дорожку и затопи печь. Я топить пока не умею. У нас там, в Москве, центральное отопление.

Мы выбрались во двор. Свечерело. На густо-синее небо выкатилась морозная луна и протянула меж темных стволов прозрачную серебристую дорожку. Показав мне лопату, Вадим побежал со двора на улицу, а я остался расчищать снег. Срезая деревянной лопатой тяжелые пласты слежавшегося снега и валя их в кучу вдоль намеченной дорожки, я поглядывал на чернеющий дом Вадимовой бабки, и мне все казалось, что из темных окон кто-то смотрит на меня - сердито и настороженно. Потом я притащил дров из поленницы и затопил печь. В домике сразу стало веселее, уютнее, и огонь пылал, потрескивал за прокопченной чугунной дверцей. Я снял шапку, уселся за стол напротив печки. И стал размышлять. Конечно, деньги мне были нужны. Хотя бы на тот же мотоцикл. Ездил бы я по степи, где никакой милиции нет, на зависть поселковым знакомым, но что-то в нашей затее было мне неприятно. Вадим так взялся за дело, что я только поспевал крутиться, во всем подчиняясь ему, и это задевало мое самолюбие. Что я, увалень какой-нибудь? Я мог бы и сам все это придумать, только... деньги собирать с ребятишек мне было все равно стыдно. Как же поступить? Я долго ломал голову, придумывал выход из мучивших меня сомнений, пока не вернулся Вадим.

- О, молодец! - крикнул он, поставив на стол фильмоскоп и коробку с пленками. Подбежав к печи, Вадим протянул к ней тонкие руки: - Теплая... Сейчас я буду запускать зрителей. Они за дверью стоят.

И вправду, за дверью послышались голоса, и какая-то девочка лет пяти заглянула в дом.

- Я уже захожу, - сообщила она.

Вадим отскочил от печки, схватил табурет и сел у дверей.

Девочка вошла, щурясь на яркий свет и потирая замерзший нос. Протянув руку, она вынула из варежки монетку и подала Вадиму. Тот взял деньги и спрятал в карман.

- Проходи, следующий! - крикнул он.

В дверях столпились малыши-дошколята и, толкая друг друга, начали совать деньги.

- Не торопись! По очереди! - покрикивал на них Вадим, ловко выхватывая из маленьких рук монетки. Одна упала, покатилась под ноги, и Вадим, нагнувшись, стал шарить по полу, а ребятня напирала на него, пока какой-то карапуз не перекувыркнулся через согнутую спину моего друга. Вадим, бормоча и вздыхая, выбрался из кучи ребят и, растопырив руки, начал опять выталкивать малышей на улицу.

- Я заплатил! Я ж заплати-и-ил! - ныл мальчик в большой бараньей шапке, а Вадим, небрежно нахлобучив ему шапку на глаза, вытолкал мальчишку вместе со всеми.

-  Помоги! - позвал меня Вадим, но я сидел молча и все старался отвернуться, будто не имел к этому никакого отношения.

Наконец, Вадим впустил всех. Дети расселись на скамье, на кровати, и, отогреваясь, галдели весело. Вадим поставил на стол фильмоскоп и спросил у меня:

- Обращаться умеешь?

- Да чего уж там, как-нибудь... - вяло отмахнулся я.

- Не как-нибудь, а бережно! - назидательно произнес Вадим. - Держи пленку. Заряжай, - и, повернувшись к зрителям, объявил торжественно: - Ребята! Сейчас вы увидите цветной диафильм про Иванушку-дурачка, а после - про зверей. Диафильмы очень интересные, нужно слушать и не мешать. Тех, кто будет шептаться, шуметь и грызть семечки - выставлю за дверь. Понятно?

Дети, присмирев, серьезно смотрели на Вадима, а тот прошелся вдоль экрана, зачем-то потрогал его рукой, потом взял возле двери табурет и сел у выключателя.

- Сережа, крути медленно и читай с выражением, — сказал он и выключил свет.

Я навел резкость. На простыне появился Иванушка-дурачок. Диафильм почему-то оказался черно-белым. Читал я медленно, с "выражением", стараясь говорить всякий раз по-иному, и у меня, наверное, получалось, потому что ребятишки то смеялись весело, то ойкали испуганно, а из темноты изредка раздавался спокойный, строгий голос Вадима:

- Тихо! Чего раскричались? Выгоню! Когда сказка кончилась, Вадим зажег свет.

- Сейчас будет про зверей в Африке, - сказал он и повернулся ко мне: - Заряжай!

В этот момент дверь распахнулась, и в домик в клубах пара ввалилась сгорбленная, закутанная в черный платок старуха. Она тащила за руку хлюпавшего носом малыша в бараньей шапке.

- Вадька! Зараза! - крикнула старуха, и я удивился ее сильному, высокому голосу. - Ты что ж это, подлец, кинотиятр открыл? Аферист! И деньги берешь?! Скоко же? Можа, поделишься с бабкой?!

Старуха подошла, быстро взглянула на меня и, поймав за шиворот Вадима, потянула к себе:

- Торгашское отродье! Я ведь не мамка родная, эта она с тобой чикается! Надо же подумать, мальчонка денежки выложил им, а они не пускают, на дворе морозят!

Вадим сопел и молча крутился, но бабка держала его крепко и вдруг, размахнувшись, влепила внучку звонкую оплеуху. Вадим заверещал, рванулся, упал на пол и забился, судорожно колотя руками и ногами о пол.

- Я тебя, Кощей Бессмертный, отучу ханыжничать! Сдохну, а отучу! - кричала старуха. - Брось придуриваться!

Она схватила Вадима за руку, попробовала оторвать от пола, но он завопил и еще сильнее стал колотить ногами.

Дети жались в углу, а я стоял, не зная - бежать мне или дожидаться расправы. Потом, решившись, я подхватил шапку и выскочил за дверь.

Спотыкаясь, бежал я по двору, а когда выскочил на улицу, то вздохнул облегченно. Услыхав за спиной крики, я опять припустился прочь от чужого дома, и сердце мое колотилось испуганно...

На следующий день в школе Вадим опять подошел ко мне.

- Привет! - сказал он. - Что, напугался вчера? Ерунда! Я же говорил, что бабка у меня - зверь! Плевать. Зато рубль двадцать собрали, держи половину, - он протянул мне горсть мелочи: - Бери, это ничего, что сорвалось. Я другое дельце придумал, расскажу - упадешь! На два рубля за день! Понял?

Я посмотрел на протянутые деньги, потом на Вадима и, повернувшись, пошел в свой класс.

- Эй, Сережа, ты что? - крикнул Вадим. - Боишься, да?

Я обернулся и, глядя в его синие, прищуренные глаза, сказал тихо:

- Ты больше не приходи ко мне... - и, помолчав, добавил подвернувшееся вдруг слово: - Кощеюшка!

 

 Колька-Витамин

 

Окончилась зима. Весна взялась дружная, солнце сразу выкатило на светлое небо и запылало во всю силу. В неделю растаял снег, но привычной весенней грязи не было - земля быстро подсохла и в два-три дня покрылась молодой, сытой травкой. Пригретая степь зазеленела широко и весело, а на пригорках закивали пестрыми головками под мягким ветерком первые тюльпаны.

Перед весной я подружился с Колькой-Витамином. Колька был маленький, толстый и конопатый мальчишка, а Витамином его прозвали за то, что однажды он объелся витаминов и заболел. Учился Колька так, что Мария Дмитриевна не раз советовала ему перебраться в школу для дефективных.

Однажды Витамин, отчаявшись и не видя просвета из-за сыпавшихся на него со всех сторон двоек, подговорил меня, и мы пошли записываться в школу для дефективных детей.

- Отличниками будем! - уговаривал меня Витамин. - Там, говорят, на уроках плеваться можно! И в туалет выходить без спроса, я знаю, мне Генка говорил, ну, помнишь, у него сестра дурочка? - Витамин возбужденно хлопал меня по плечу: - Ну, идем, а? Я же знаю, ты тоже все время у Таньки списываешь...

В школу для дефективных нас не приняли. Тамошний директор, худой, желтолицый дядька, внимательно выслушав и кое-что расспросив у нас, принялся звонить куда-то по телефону. Он долго ругался, кричал в трубку и глядел при этом почему-то на Витамина.

- Довели детей! Да назови вас, извините, двести раз свиньей, на двести первый захрюкаете!

Так и пришлось нам вернуться в родную школу.

- Противный какой! - бурчал недовольный Витамин. - Жалко ему стало... Учились бы сейчас среди дураков... как хорошо!

Я тоже поддакивал другу, хотя в душе радовался - дураков я боялся. Еще стукнут чем-нибудь по башке или прирежут. Какой с них спрос!

- Слышь. Витамин... - сказал я, - а ты знаешь, им ведь, дуракам, справки дают. Так, мол, и так, дурак он - и хана. Шарахнет он кого-нибудь по черепушке до смерти, его мильтоны заберут, а он им раз - справочку! Сразу отпускают.

- Эх, здорово! - завидовал Витамин. - Я бы тогда Мишаньке накостылял...

Я пообещал, что мы вдвоем накостыляем соседскому Мишаньке без всякой справки.

Когда на следующий день мы пришли в школу, Мария Дмитриевна была с нами добра и приветлива. После уроков она велела ученикам не разбегаться и спросила, кто хочет взять Колю на буксир. Вызвалась Света Кузнецова, отличница и гордость класса. Света была знаменита еще и тем, что вела дневник и давала его читать всем. Несколько раз Мария Дмитриевна сама читала нам этот дневник. Записи в нем были примерно такие: "Сегодня утром я помогла старушке перейти через дорогу и донесла ей до дому сумку. Сумка была тяжелая. Потом я училась и получила по всем предметам пятерки. После уроков я ходила гулять. Когда я гуляла, то защищала слабых малышей от сильных мальчишек. Потом я нашла на улице котенка. Котенок мяукал жалобно. Я сбегала домой, вынесла свою любимую голубую ленту и повязала ему на шею красивый бант".

Мария Дмитриевна очень хвалила дневник и велела всему классу завести такие же. Дневники нужно было сдавать ей в конце недели на проверку и получить оценку за "хорошие дела".

Мы с Витамином все собирались-собирались завести этот дневник и понаврать чего-нибудь там, да так и не собрались.

Заниматься со Светой Витамин сразу согласился, но когда вечером возле его калитки остановилась красивая, чистенькая девочка, Витамин, прячась на дереве, запустил ей в голову гнилой картофелиной.

В один из ярких, по-летнему жарких дней в школу к нам пришли продавцы из книжного магазина - покупать подержанные учебники. Это означало, что совсем скоро - каникулы. У меня учебники никогда не покупали, потому что вид они имели самый неприглядный. Потом раздали табеля, и, покосившись на густые тройки и единственную пятерку - по пению, я поплелся дамой. Каникулы.

К июлю, когда солнце выжигает степную зелень, трава буреет, сохнет на корню и не стелется под ногой, а крошится, ломается, и относит ее ветер облачком рыжеватой пыли. Недвижима степь под чистым, белесоватым, особенно высоким здесь небом. Только вдалеке мелькают серые, легкие клубки перекати-поля, да ковыль серебрится, волнуется на ветру. Жарко, пыльно и ветрено, дождей почти не было. Весь день дул знойный монотонный ветер.

Мы с Витамином купались в бочке.

- Тридцать пять! - кричал я, когда Витамин высовывал голову из горячей зеленоватой воды и таращил покрасневшие глаза.

- А теперь ты! - И я забирался в бочку и, глубоко вздохнув, окунался в затхлую воду, торопливо считая про себя: "Раз, два, три..." Нужно было просидеть под водой как можно дольше. В бочке было тесно. Спина и колени упирались в осклизлые прогудроненные стенки. Задохнувшись, я выскакивал, и в глаза мне било яркое солнце, а Витамин кричал радостно:

- Тридцать! Тридцать!

-  Врешь! - отплевываясь, спорил я. - Сорок! Ты медленно считал.

- Как и ты мне! - не уступал Витамин.

В разгар наших состязаний подошел мой отец, вытащил меня из воды и перевернул бочку.

 

- В этом бассейне скоро лягушки заведутся, - сказал он. - Вот вам ведра, натаскайте свежей воды и плюхайтесь!

Конечно, воду таскать мы не стали, и купания прекратились.

Однажды мы с Колькой-Витамином нашли несколько пузырьков. Лежали они у забора, в куче мусора. Довольные, извлекли мы их и расставили тут же, чтобы разбить камнями. Когда первый пузырек разлетелся вдребезги от меткого попадания Витамина, он вдруг вспомнил:

- А папка пузырьки из-под своих лекарств сдает в аптеку, за деньги.

Мы собрали оставшиеся пузырьки, наскоро сполоснули под упругой струей из водопроводной колонки и понесли в аптеку.

Аптека была новая, построенная недавно. Когда она впервые открылась, школьники быстренько разузнали, что там продаются маленькие квадратные таблеточки от кашля - "Пектусин". Коробка таблеток стоила дешево - три или четыре копейки, а сами таблетки были сладкие и на вкус напоминали мятные леденцы. Половина моего класса, и я в том числе, объелись этих таблеток до тошноты, а Кольку, добавившего к "Пектусину" две баночки витамина "В", увезли на "скорой помощи "в больницу. С тех пор школьников в аптеку не пускали, а Колька получил свою необычную кличку.

Несмело войдя в аптеку, мы предложили свои пузырьки женщине за прилавком. К моему удивлению, она спросила:

- Чем будете брать? Деньгами или витаминами? Витамины очень полезны.

Колька принялся возражать против того, что витамины полезны, а я согласился получить аскорбиновой кислотой.

Выйдя из аптеки, мы побрели по теневой стороне пустынной улочки и вышли к магазину. Магазин был закрыт на обед, и возле его дверей, на крыльце, сидело несколько женщин. Здесь же стояла фанерная будочка с надписью "мороженое", и Колька укоризненно взглянул на меня:

- Вот... Мороженого бы купили! А теперь... Сам жри свою оскорбительную кислятину!

Мы постояли возле киоска с мороженым. Женщины на крыльце о чем-то вполголоса переговаривались, грызли семечки, и какой-то пьяненький, разморенный жарой мужичок сидел прямо на земле и спал, нахлобучив на глаза грязную засаленную кепку.

- Дай-ка! - сказал вдруг Колька. Выхватив у меня из рук витамины, он сунул их в карман и направился к женщинам. Немного не дойдя до них, Колька вдруг покачнулся и со стоном привалился к стене. Открыв рот и выпучив глаза, он тяжело дышал, с ужасом глядя перед собой. Женщины переполошились:

- Мальчик! Что с тобой, мальчик?!

Я тоже перепугался и подбежал к товарищу. Витамин слабо отстранил меня и пробормотал:

- Ничего... Щас... Щас пройдет... - он пошарил в карманах и, достав аскорбиновую кислоту, без сил опустился на землю.

Женщины вскочили, столпились вокруг, послышались голоса: "Доктора, позовите доктора! Мальчику плохо!"

Витамин тяжело застонал, высунув розовый язык, и дрожащей рукой положил на него огромную "лошадиную" таблетку. Он долго и сосредоточенно сосал ее, чмокал, и вот гримаса нестерпимой боли на его лице начала исчезать. Постепенно Колькина физиономия расплывалась в блаженной и умиротворенной улыбке. Наконец, он совсем оправился и, с трудом поднявшись, пояснил ошарашенным женщинам:

- Вот... Отпустило... Сердце...

Женщины сочувственно кивали, а продавщица вышла из киоска и протянула Витамину мороженое в вафельном стаканчике:

- На-ка, деточка. На здоровье.

Витамин взял мороженое и, опершись на меня, заковылял в сторону. Когда мы отошли довольно далеко, он вдруг совсем ожил и принялся уписывать мороженое, быстро обкусывая стаканчик.

- Ты это что, из-за мороженого кобенился? - поинтересовался я.

- Не-е, - протянул Витамин. - Откуда я знал, что она раздобрится!

- А зачем?

Витамин подмигнул весело и мотнул головой:

- Да так... скучно!

Потом он с сожалением взглянул на мороженое и протянул мне липкий, обгрызенный стаканчик:

 

- На, лопай.

- Ну ты даешь... - с восхищением пробормотал я и доел мороженое.

Как-то раз мне попалась книжка про шпионов, и я дал прочесть ее Витамину. Книжка его заинтересовала, и он захотел быть шпионом. Правда, не у нас, а где-нибудь в Америке. Закончив читать, Витамин серьезно принялся убеждать меня, что существует школа, готовящая маленьких шпионов.

- Мне Вовка говорил, он там учился, а потом раздумал быть шпионом и бросил. Вот дурак!

Вовке, четырнадцатилетнему балбесу, верить было нельзя, он вечно врал всем подряд, за что его частенько поколачивала мамаша - дородная, сердитая женщина. Я тут же предупредил об этом Витамина, но Колька убедил меня:

- Ты думаешь, почему у него отца нет? Вовка мне по секрету сказал, только смотри - никому! Его отец - шпион. И Вовку тоже на шпиона учить хотели, но он раздумал и теперь учится на космонавта. Он сказал, что меня с двойками и лишним весом в космонавты не возьмут, зато в шпионы - пожалуйста. Вместо глаза фотоаппарат вставят, и можно все фотографировать.

- Да не шпионы у нас, а разведчики! Это у них, у буржуев, шпионы.

- Ну да, в разведчики... Я просто забыл, - поправился Витамин.

Мы решили готовиться в школу разведчиков, для чего прежде всего нужно было научиться за кем-нибудь следить.

После обеда мы залегли в траве у дороги и стали поджидать прохожих. Прошла Верка из нашего класса, но следить за ней я отказался:

- Нужна она сто лет... Скажет потом, что мы в нее влюбились, бегаем... Такая дура!

Потом показался толстый дядька. Несмотря на жару одет он был в клетчатый пиджак, а на груди его болтался сбитый набок галстук. Дядька тащился по дороге, не глядя по сторонам, без конца утирался платком и загребал желтыми туфлями пыль. Под мышкой он нес большую коричневую папку.

-  Давай последим за этим! - предложил я. Витамин согласился.

Мы подождали немного, пока дядька пройдет вперед по дороге, и, встав с земли, не спеша направились вслед за ним. Шел дядька медленно, тяжело ступая, и мы тоже были вынуждены тащиться не спеша, изнывая на солнцепеке.

Миновав поселок, дядька зашагал по дороге в город.

- Слушай! - сказал Витамин, - он так сразу поймет, что мы за ним следим. Нужно делать вид, будто мы на него внимания не обращаем. Давай играть!

И мы стали бегать вокруг дядьки, толкаться, кричать и при этом смеялись громко и фальшиво. Дядька несколько раз оглянулся на нас. Бегать и веселиться на жаре вовсе не хотелось, но мы продолжали мужественно скакать, высунув языки и умирая от жажды.

- А давай лучше пьяными прикинемся! - шумно дыша, предложил Витамин, когда мы, вволю "повеселились" и валились с ног от усталости.

- Тогда мы сможем идти потихоньку, только качаясь. А дядька на нас и не посмотрит. Подумает - пьяные и пьяные, мало ли их? Идут себе... И бегать не надо.

- Ладно! - согласился я. - Только пьяные поют. Мой отец, как приложится, так "Пара гнедых" запевает.

- Я слов не знаю... - с сожалением сказал Витамин.

- Ерунда. Я буду петь, а ты подпевай!

До города оставалось недалеко. Нам нужно было пройти еще около трехсот метров, "не привлекая внимания", а там, среди больших домов, мы сможем прятаться и маскироваться.

- Ну, давай! - подтолкнул меня Витамин. Мы стали качаться, ухватившись друг за друга, падать и вставать, чертыхаясь.

-  Т-ты меня ув-в-важаешь?! Сер-р-рега!!! - приставал Витамин, и я, заплетаясь ногами, отвечал:

- Ув-в-важаю! Дорогой В-витамин! Как я тебя ув-в-важаю!

Потом я решился, и во все горло запел:

"Пара гнедых,

Запряженных с зарею,

Тощих, голодных

И жалких на вид!"

И Витамин подхватил, заорав пронзительно и дико:

- А-а-а!!!

Дядька испуганно оглянулся и ускорил шаги. Мы тоже приударили.

- Были когда-то и вы рысаками!!! - хрипло и ожесточенно выкрикивал я, а Витамин вопил беспрестанно, выпучив глаза и держась за живот:

- А-а-а!!!

Когда мы вышли на городские улицы, дядька вдруг остановился и, кинувшись к нам, схватил меня и Витамина за уши.

- Напились... Паршивцы! - яростно шипел он, накручивая мое ухо на палец, и закричал неожиданно: - Милиция! Да есть ли в этом городе милиция?! Куда она смотрит?!

Народу в городе было много, не то что в поселке, и вокруг нас мигом собралась толпа. Нашлась и милиция. Пожилой милиционер деловито осведомился:

- В чем дело, граждане?

- Да вот, - пояснил дядька, - ребятишки за мной от поселка увязались. Напились где-то, сопляки, песни орали, матерились.

- Не матерились мы... - всхлипывая, промычал Витамин.

-  Не-е... - вторил я, - врет он, не матерились...

- Ладно. После разберемся. Пройдемте, гражданин, с нами, - сказал милиционер дядьке. - Дело серьезное. Спаивание несовершеннолетних - это, знаете ли, чревато...

- Я не могу. У меня важное совещание в тресте... - запротестовал дядька.

- Да, он вправду не может, у него совещание, - подтвердил Витамин.

- Вы что, знакомы? - насторожился милиционер.

- Нет! - завизжал вдруг дядька, - я их в первый раз вижу! Я же говорю - привязались!

- Отпустите-е-е... - опять заныл Витамин, и я подтянул ему басом:

- Мы чё... Мы не чё...

- А ну-ка, дыхните! - приказал милиционер и нагнулся.

Мы с Витамином радостно принялись дышать милиционеру в лицо. Милиционер поморщился и заявил:

- Вроде не пахнет.

- Не пахнет? - оживился дядька. - Я и говорю - дети как дети. А вы сразу - будто я их спаиваю... Поосторожнее с обвинениями надо, дорогой товарищ!

- Да что вы мне голову морочите! - разозлился милиционер и легонько толкнул нас в спину:

- Бегите домой!

Мы с Витамином подхватились и бросились наутек.

- Иди ты со своей школой! - сказал я ему позже, и Витамин согласился:

- Ну ее... Так и в тюрьму попадешь! - потом задумался и, потирая красное, раздувшееся ухо, добавил: - А все-таки здорово мы его выследили!

 

 Мартын

 

Отец мой держал голубей. Жили мы тогда на окраине города. Двор наш упирался в ряды колючей проволоки, а дальше высился дощатый забор исправительно-трудовой колонии, именуемой в округе еще по-старому - "лагерем". Стоявшая когда-то на отшибе, в степи, колония постепенно застраивалась вокруг одноэтажными особнячками, и народ здесь селился разный, все больше ухватистые, оборотистые шофера да рабочие близлежащего сверхсекретного по тем временам завода. Служил отец в звании майора. Тем более странным казалось и окружающим, и сослуживцам его увлечение, подхваченное не иначе как при общении со "спецконтингентом"... Двор у нас был большой, с несколькими хозяйственными пристройками. Голубятня располагалась в дощатом засыпном сарайчике, рядом с курятником. Грудастые, с распущенными веером хвостами, топтались там "павлиньи" голуби - приседая, подпрыгивая, раздувая зобы и воркуя раскатисто перед маленькими равнодушными голубками.

В ясную солнечную погоду отец гонял голубей. Высоко взлетев, превращалась стая в разноцветные точки на синем, с далекими перистыми облаками, небе. Славились отцовские голуби своими "заигрышами" - когда вначале один, а за ним и два, и три голубя начинали вдруг переворачиваться, кувыркаться через хвост, "играть" высоко над землей, и через минуту каскад ярких белых, красных комочков стремительно сыпался вниз, отчаянно крутясь в падении. Нередко одна из птиц, так и не перестав кувыркаться, с мягким стуком билась о землю, оставаясь лежать неподвижно, а из клюва ее выступала, темнела и наливалась толстая капля крови.

Особый азарт несет в себе охота за "'чужим". "Чужой" - это отбившийся от стаи голубь. Завидя такого приблудного чужака, голубятники, или "кошкари", как называли их в нашем поселке за лютую ненависть к кошачьему роду, мигом шугали своих птиц. "Чужой", присоединившись к стае и покружившись некоторое время, опускался вместе с ней во двор, и оставалось только не спеша, осторожно загнать его в голубятню. Чтобы приманенный голубь не улетел, а успел привыкнуть на новом месте, ему связывали толстой ниткой несколько основных перьев на крыльях или вовсе подрезали их. Потом перья отрастали, и голубь вновь мог летать. Если у "чужого" находился хозяин, то полагалось дать выкуп - деньгами, водкой, и только после этого разрешалось забрать голубя.

Иногда "чужой" уводил всю стаю. Случаи такие считаются редкими, почти невероятными. В нашем поселке отличался этим крупный черный голубь по кличке Мартын. Его знали и боялись все голубятники. Рассказывали, что принадлежал он к легендарной породе черных турманов, отличавшихся исключительной преданностью и благородством...

Хозяин Мартына - одноногий, обходящийся одним костылем старик - не признавал никаких выкупов. Пробовали соблазнять его мужики и деньгами, и водкой, а порою и били под горячую руку - шутка ли, потерять в одночасье стаю отборных летунов, - но инвалид, хотя и слыл выпивохой, всякий раз поступал одинаково: загонял пойманных птиц в сарай, затем брал по одной, закладывал голову трепыхавшегося голубка между средним и указательным пальцами и с силой встряхивал рукой сверху вниз. Головка оставалась в его большой, натруженной костылем ладони, а тушка птицы билась несколько секунд на земле.

Однажды кто-то забрался во двор к старику, сломал на голубятне замок и утащил всех птиц. Целый месяц дед ходил пьяный и орал возле пивнушки, размахивая кривым костылем:

- Я вас, б... , всех посажу! У-ух, ненавижу...

Жизни лишили!

Мужики посмеивались над ним, перемигивались и показывали толстые, с обломанными ногтями, кукиши:

- На вот, гадина колченогая, почмокай! Садилка твоя, небось, давно крючком загнулась!

Дед лез драться, бил мужиков костылем, прыгая на одной ноге, а мужики ставили ему подножку и хохотали мстительно за обезглавленных голубей своих, глядя, как возится пьяный инвалид в заплеванной пыли у пустых, кисло пахнущих пивом бочонков.

Через месяц кошкари приуныли. Мартын с неумело, грубо подрезанными крыльями, по крышам, то прыгая, то делая короткие, в несколько метров перелеты, обманув кошек и людей, вернулся к своему хозяину и вскоре вновь закружился черной точкой, одиноко мотаясь в небе над поселком. Мужики, не на шутку озлившись, палили в него из ружей, пацаны стреляли из рогаток, но все было напрасно. Дробь не доставала Мартына, а мальчишеские рогатки чаще попадали камнями в стекла окон, высаживая на излете целые звенья.

Пожилой участковый - толстый, задыхающийся от жары и дыма своих дешевых вонючих сигарет, с красным и злым лицом бегал от двора ко двору, штрафовал за пальбу и выбитые стекла, отбирал ружья, грозил судом и, наконец, нагрянул к одноногому старику, строго предупредив:

- Ежели ты, дед, эту войну не прекратишь и своего дьявола не запрешь - я тебя привлеку!

- Ать, едреня-феня! - радостно скалил щербатый рот дед. - Аль у меня правов на частную собственность нету? Ан есть права! Теперича есть! Я, гражданин-товарищ, за энти-то права двадцать лет дровишки в Туруханском крае рубил. Началь­ников-то поболе тебя, пострашнее видел...    А ты меня на арапа не возьмешь. Отсидел я без вины, по ошибке  Но не обижаюсь, я ж понимаю...

- Ты, старый, к ошибкам-то не примазывайся. У меня насчет тебя тоже кой-какие сведения имеются! Не зря ты лес рубил, ой не зря... И кончай мне тут бакланить, агитацию разводить! Предупредил я тебя...

Старик не сдавался, брал на горло, драл на груди серую засаленную рубаху:

- А када оне в пивнушке надо мною, инвалидом обстоятельств, изгалялись, ты иде был? Фиги в рыло сували - ты видел?! Ты теперича меня охранять от бесчинств разных должон, поскаль у меня все положенные гражданину бумаги имеются... А голубьев я ихних не маню! Вон те Мартын, с него и спроси!

Участковый, харкнув желтой табачной слюной, ушел, громко звякнув щеколдой калитки и бормо­ча:

-Что не праздник – то амнистия. Навыпускали вас, сволочей... Вот зараза! Ведь пристрелят же заразу, а мне отвечай! Придурок лагерный...

Однажды я застал отца во дворе за странным занятием. Он сидел на корточках, привалившись спиной к теплой кирпичной стене, и, по привычке закусив губу, хмуро строгал рогульку из ветки клена.

- Ты чего, пап? - спросил я. - За воробьями собрался?

Отец сердито и как-то обиженно взглянул на меня и не ответил. По лицу его бежали капельки пота, и он торопливо смахивал их рукавом старой форменной рубахи.

- Увел, падла! - выругался отец. - Весь выводок весенний сманил. Голубки-то молодые, глупые, только-только на крыло стали. Ах, Мартын-Мартын, ах... собака! Я не видел даже, откуда он и налетел-то...

- Может, сходим к деду? - несмело предложил я. Было мне в ту пору лет десять и, зная крутой норов отца, я здорово рисковал со своим советом...

- А-а... бесполезно, - криво усмехнулся отец. - Он уже им головы поотрывал и лапшу сварил, идиот! Мало били старого дурака...

Я стал помогать отцу делать рогатку.

- Ты вот что, - сказал отец, когда рогатка была готова, - дуй голыши собирать. Ищи вот такие, - и он дал мне крупный, величиной с грецкий орех, камень.

- Сколько надо? - поинтересовался я, зная, что такие камушки в нашей степной местности так просто не отыскать.

- Штук двадцать!

- Э-э... - заныл я. - И где ж я их наберу-то?

- А не наберешь - к голубям на пушечный выстрел не подходи! - отрезал отец, и я поплелся собирать камни.

На поиски ушло полдня. Я складывал голыши прямо под майку, и она раздулась, отвисла на животе, а когда я нагибался, то камни перекатывались там с дробным стуком.

Отец осмотрел мою добычу, ругаясь:

- Ну что ты притащил! Таким булыжником в кобелей бросать!

Я вздыхал, а отец один за другим швырял мои камни в сторону.

- Взяли бы ружья да ка-а-ак жахнули!  Только перья бы полетели!

Отец молча собрал оставшиеся камни в коробку, туда же сунул рогатку и ушел.

Тем временем высоко в небе над поселком целыми днями кружил Мартын. Кошкари притихли, и редко отваживался кто-нибудь поднять своих голубей, хотя погода держалась хорошая - ни ветерка, ни облачка в небе. Пусто было в поселке. Калились под степным, душным зноем железные крыши особняков, куцые тени от деревьев темными пятнами падали на высокие, плотные, доска к доске, заборы, за которыми гремели цепями одуревшие от жары, но по-прежнему злобные и чуткие псы. Воздух горяч и недвижим, сонная, разморенная тишина стоит вокруг. Только изредка прогрохочет, подпрыгивая на ухабах, грузовик, поднимет густое облако пыли, и долго потом плывет оно в воздухе, невесомое, между сухой растрескавшейся землей и белесоватым, недостижимо высоким небом. Пробежит лохматая бродячая собака с шалыми, выпученными от жары глазами и с капающей из алой клыкастой пасти слюной, и редкие прохожие торопливо шарахаются в стороны: не бешеная ли?

Как-то утром, выйдя из дому, отец вдруг бегом вернулся в комнату, схватил коробку с рогаткой и выскочил во двор, а я, еще не оклемавшийся со сна, помчался за ним.

Во дворе, на крыше сарая примостился Мартын. Он обхаживал белую молоденькую голубку, у которой только недавно появились птенцы, и она впервые после долгого сидения в темной голубятне выбралась погреться на теплой в утренних лучах солнца крыше. Отец замер и осторожно, стараясь не вспугнуть птицу, заложил в кожицу рогатки камень.

Мартын все так же ворковал, притоптывая, только головка его с маленьким породистым клювом тревожно завертелась по сторонам. Он взмахнул крыльями, косясь на отца блестящими бусинками глаз, и торопливо забегал по крыше вокруг голубки.

И страшно мне было за Мартына, потому что знал я, через мгновение щелкнет рогатка, и Мартын подлетит, перевернется в воздухе и упадет на утрамбованную землю, распластав свои черные, как у ворона, крылья. А отец - он не промахнется. И раньше случалось мне видеть, как, взяв у мальчишек рогатку, в шутку попадал он, не целясь почти, в разные, довольно удаленные предметы, а здесь Мартын - вот он, в нескольких шагах...

- Папочка, не надо, папа... - шептал я, видя, что натянул уже отец рогатку и, прищурившись, метит в голубя.

- Эх ты, баба! - с презрением взглянул на меня отец. - И в кого ты такая баба!

Он с досадой выстрелил. Камень со свистом ударился в стенку сарая и брызнул мелкими осколками. Мартын взвился, но, сделав над крышей круг, вновь опустился рядом с голубкой.

- Хар-р-рош паразит! - процедил сквозь зубы отец и крикнул голубю: - Пошел, дурак, пошел!

Сунув два пальца в рот, он засвистел пронзительно, с переливами, как умеют свистеть только старые кошкари. Мартын, не обращая внимания на отца, топтался вокруг голубки, раздувал зоб и, покачиваясь взад и вперед, ворковал громко и сердито. Смело наседал он на голубку и, когда, та, семеня мелко и стуча лапками по железной крыше, пробовала затесаться в стаю, Мартын грубо и требовательно преграждал ей путь, хватал за крыло и тащил в сторону, чтобы тут же начать крутиться, ворковать, приседать и подпрыгивать.

- Уведет, честное слово, уведет! - твердил я, и жалко мне было и Мартына, и голубей своих, и я любил и ненавидел этого дерзкого, нахального голубя.

- Ни хрена! - мотнул головой отец и, сунув руки в карманы синих галифе, прислонился к стене. - У нее ж пискуны! Куда она от них денется...

Отец присел на кучу бревен, похлопал себя по карманам:

- Сбегай за спичками, - попросил он, разминая в руках сигарету.

Когда я вернулся, он сидел все так же, глядя на воркующих голубей, и улыбался...

Мартын остался у нас. Вышел на другой день во двор вместе с остальными голубями и уже по-хозяйски, освоясь. толкался возле кормушки с зерном. Отец не стал связывать Мартына, а тем более, подрезать ему крылья.

- Этого черта ничем не удержишь. Захочет - останется, а не захочет - небо вон какое большое, просторнее земли... А на земле, как ни крутись, все равно голову сломишь... - сказал отец.

Через несколько дней Мартын опять взялся за старое и, промотавшись где-то весь день, вернулся к вечеру с пятью чужими голубями. Хозяин их скоро прибежал к отцу.

- Потолковать бы... - нерешительно начал он и, обернувшись ко мне, попросил: - Эй, малец! Сбегай-ка в огород, надергай нам лучку да пучок редиски...

Мартын снова и снова приводил голубей, и хозяева птиц тянулись к отцу со всех концов поселка. Выкупов отец, конечно, не брал, положение, как говорится, обязывало. А приходил народ разный. Некоторые, увидев перед собой колонийского майора, тушевались, пряча синие от татуировок руки и поблескивая смущенно "рандолевыми" фиксами зоновской работы, но общая страсть брала верх, и общались они вполне мирно, по-доброму.

- Ну что ты со шпаной связался! – ругалась на отца мама. - Тебя ж за это выгонят из органов к чертовой матери! Или бандюги эти прирежут где...

Но отец только посмеивался и уходил в голубятню...

Однажды днем ко мне пришли знакомые мальчишки. Желая похвастать перед ними, я небрежно распахнул голубятню и выгнал птиц во двор. Отец был на службе, но гонять голубей без него мне не возбранялось. Надувшись от важности, брал я, красуясь под взглядами пацанов, голубя за голубем и подбрасывал высоко в небо. Мартын отчего-то не давался в руки, отказываясь летать. Я сел с друзьями на теплые, липкие от выступившей смолы бревна и, поплевывая сквозь зубы, врал о чем-то, пользуясь почтительным вниманием.

Вдруг рядом приглушенно кашлянули, и хриплый голос позвал негромко:

- Марты-ын... Мартынушка-а...

Я оглянулся и обмер. Посреди двора, опершись о костыль, стоял дед. Небритый, опухший, с красными, слезящимися глазами, он жмурился на солнцепеке и, не обращая на меня внимания, звал:

- Марты-ын... Пс-пс-пс... Ну иди, иди ко мне, сволочуга... Иди сюды, тварь.

- Эй, вы... - растерянно пролепетал я. - Уходите! Все папке скажу!

Дед покосился на меня красным глазом и ласково произнес:

- А ты, шельмец, не рыпайси...

Мартын, признав старого хозяина, недоверчиво, бочком засеменил к нему. Липкий, постыдный страх пригвоздил меня к бревнам. Я сидел, с ужасом глядя на грязного старика, на Мартына, который виновато приближался к бывшему хозяину.

- Кыш! - заорал я, решившись.

Мартын, взлетев, опустился на плечо старика и закачался там, расправив крылья и удерживая равновесие.

- Молодец, Мартынушка... - оскалился дед и, взяв Мартына в руки, заговорил тихо, поглаживая голубя по маленькой, гибкой шее: - Признал, стал быть, хозяина-то свово... То-то я гляжу - иде Мартынка? Нету Мартынки. А он вона иде, туточ-ки... Прохлаждаица! Позабыл, значитца, старичка... Ах, анафема, ах, подлец!

- Отдай голубя! - потребовал я, и голос мой дрожал, как перед большой дракой, в голове звенела пустота, сердце колотилось, а руки, сжимаясь в костистые кулаки, тряслись мелко и противно.

- Отдай голубя! - выдохнул я, наступая на старика, и в горле моем застревали сухие, шершавые комки, и оттого я не говорил, а сипел сдавленно и злобно.

- Ать, едреня-феня! Батюшки! - притворясь испуганным, отшатнулся дед. - Да кому он сдал­ся, этот Мартынка... Ну на его тебе, бери, коли ты жадюга такой!

Дед схватил Мартына сильными пальцами за голову, рванул и протянул мне обезглавленное трепыхающееся тельце. Тонкая струйка крови стекала в пыль, сворачиваясь там черными комочками.

- Не хош? Ну, тада не говори, что я у тебя его отобрал... - усмехнулся дед и, широко размахнувшись, забросил мертвого голубя далеко в заросли травы у забора колонии. Под ногами, на забрызганной кровью пыли валялась черная головка Мартына, и на тусклые глаза его наползала мутная, голубоватая пленка.

- И ничего вы мне с папаней твоим не сделаете, -прошептал дед. - Это вам не тридцать седьмой год, энкаведе сраное!

Круто повернувшись, старик зашагал, припадая на скрипящий костыль, а я стоял неподвижно и чувствовал, как по лицу моему бегут злые слезы,

- Гад! - завопил я и, схватив с земли кусок битого кирпича, швырнул в удалявшегося деда. Кирпич шлепнул старика между лопаток. Дед остановился, повел плечами и, обернувшись, покачал головой:

- Нехорошо... А еще пионер! - сказал он грустно и заковылял со двора.

Возле сараев я вырыл ямку, положил в нее Мартына и присыпал сухой бурой землей.

Потом отыскал две щепки, связал их бечевкой и зачем-то воткнул в холмик маленький крест.

 

 "Вот кто-то с горочки спустился..."

 

Ноябрьской осенью небеса были холодны и пронзительно чисты. Грязь на узких улочках подмерзла, и древние деревянные домики в старых кварталах города выглядывали сиротливо сквозь поредевшие палисадники, а возле черных от долгих дождей заборов лежали груды влажных, примороженных листьев...

До сего дня помню я леденистый запах угрюмого предзимья той далекой поры...

Я, четырехлетний мальчик, шел с бабушкой по серой незнакомой улочке. Иногда бабушка брала меня за руку, и мы бежали через пустынные перекрестки, бежали быстро, старательно глядя под ноги, - бабушка объяснила, что нас могут раздавить машиной. Помню я, что мне было тревожно и одиноко, потому что маму увезли куда-то еще вчера утром и я, привыкший видеть ее всегда рядом, растерялся теперь. Отчего-то подумалось, что бабушка моя - старая, может вдруг умереть, и я останусь совсем один.

- Бабуся, а ты старая? - трусливо спрашивал я, и бабушка, не поняв моих опасений, отвечала с улыбкой:

- Старенькая, совсем старенькая...

- А мама скоро придет? - надоедливо гундел я, спотыкаясь на кочках замерзшей грязи.

- Скоро... И сама придет, и братика тебе принесет, - успокаивала бабушка.

Я знал уже, что у многих людей бывают братики и сестрички, и потому закричал радостно:

-  Я буду с ним играть! Я подарю ему свой пистолет, железный!

- Братик еще маленький, он не может с тобой играть, - урезонивала меня бабушка, - он даже разговаривать пока не умеет...

Но я не верил, потому что нельзя же совсем не играть и не разговаривать!

- А как зовут братика? - спрашивал я, и бабушка отвечала, хитро прищурившись:

- Да вот, все думаем... Ты тоже можешь выбрать какое-нибудь имя.

- Назовем его Дружок! •- предложил я с восторгом.

- Глупенький ты, это же собачья кличка... - и, покачав головой, сказала, указав на кособокий флигелек: - Вот мы и дома.

В доме у бабушки было холодно. В углу маленькой комнатки стояла большая белая печь, возле которой громоздился сундук - тяжелый, обитый крест-накрест полосками железа - и кровать, задернутая пестренькой занавеской. Бабушка затопила печку, и в комнате скоро сделалось тепло и уютно. На оклеенной обоями стене бормотало радио, в печи потрескивало жаром, а за окном посвистывал морозный, снеговой ветер.

Бабушка напоила меня чаем, а потом спросила весело:

- Ну, Васек, отчего казак гладок? -'и ответила сама: - Поел да на бок!

Я не хотел на бок. Неясная тревога и ожидание чудились мне в беззаботном бабушкином веселье. Посидев на скрипучем "венском" стуле, я опять затянул:

- Мне ску-у-учно-о... бабуся-я...

- Ишь ты! Ну, давай оркестр найму! - предложила бабушка.

- Найми-и... - просил я, представляя, как хорошо было бы мне помахать сейчас палочкой перед целым оркестром.

Бабушка подошла к репродуктору, покрутила черную пуговку посередине динамика, и широкий темный диск запел вдруг, похрипывая надорванной бумагой. Послушав немного, я вновь принялся гудеть на низких нотах:

- Все равно ску-у-учно... Где мамка?.. Бабушка всплеснула руками:

- Господи! Дала ему оркестр, так мало ему!

- Эта не оркестр... - тянул я, - эта машина...

- Какая машина? - удивлялась бабушка.

- Такая... Радио...

 Бабушка убеждала:

-  И вовсе не машина, там же люди поют, а здесь по проводам слышно.

- Не-е... машина поет... - упрямился я. Отчаявшись, бабушка предложила:

- Ну, давай я спою! - и затянула вполголоса:

"Хазбулат удалой,

 Бедна сакля твоя!

Золотою казной

Я осыплю тебя..."

- Теперь твоя очередь! - сказала бабушка, допев.

Я знал только одну песню, которую в те годы часто пели взрослые, и закричал, путая слова и мотив:

- Вот кто-то с горочки спустился! Наверно милый мой! Идет! - я пел, выкрикивая каждое слово, а потом, внезапно для себя, заплакал горько и безутешно...

Когда я пошел в первый класс, бабушка учила меня писать. Палочки и кружки в моих тетрадях получались кривые, закруглялись не в ту сторону, а "нажим" я осторожно, высунув язык и капая чернилами, подрисовывал отдельно.

Мама была строга.

- Что это за писанина! - ругалась она. - Как курица лапой нацарапала! Перепиши, - и я переписывал снова и снова, выдирая из тетради испорченные кляксами листы и вставляя новые, - вырабатывал почерк.

Бабушка жалела меня и украдкой от мамы предлагала:

- Давай я карандашом тоненько-тоненько напишу, а ты обведешь.

Она выводила в моей тетради буквы карандашом, а я обводил их чернилами. Бабушкин почерк - округлый, взрослый, выдавал нас, и по чистописанию оценки мои оставались не выше тройки. Зато я так и остался на всю жизнь с бабушкиным почерком...

Мы жили тогда на окраине города, и прямо за нашим домом начиналась глухая оренбургская степь. Зимние вечера были длинны и унылы, а светлый месяц глядел в нашу комнатку сквозь черную лунку в оттаявшем окне грустно и пристально...

И кажется это до того недавним, близким, и так хорошо я помню эти вечера, что испугался вдруг сейчас...

Потому что было в ту пору бабушке моей всего пятьдесят лет, а маме столько же, сколько теперь мне...

"Вот кто-то с горочки спустился,

 Наверно, милый мой идет.

 На нем защитная гимнастерка.

Она с ума меня сведет..."

- пела мама, и мне представлялось, что это я иду, спускаюсь с пригорка к нашему домику на окраине, большой и сильный, с погонами и орденом... И когда я вырос и вернулся домой в "защитной гимнастерке", правда, без ордена, - то мы успели еще пройтись с бабушкой, теперь уже действительно безнадежно состарившейся, по кривым улочкам нашего городка на зависть окрестным старушкам. Потому что мало кто из них мог похвалиться внуком – бравым офицером. А моя бабушка могла и гордилась.