Школьная парта

Школьная парта [i]

Уже прошло семь лет, как Людмила окончила школу. Но только второй раз пришла на вечер встречи выпускников, -  хотя эти встречи проводились родной школой ежегодно.

Впервые на вечере встречи выпускников она побывала  на второй год после выпуска. И разочаровалась, потому что,  практически, никто  из одноклассников и не пришел. Обижаться было не на кого, ведь прошлый год она и  сама не была на вечере. Те клятвенные, слезные, на разрыв души и сердца, обещания, уверения на выпускном помнить школьное братство, «одноклассников, однокашников, и ровесников, и друзей», неужели были лживыми? Нет, конечно, они не были таковыми, обещания были наивными.  Взрослая жизнь многих уже к этому времени  завертела, закрутила, отрезвила, разочаровала.  Радужные мечты многих не сбылись, и идти на встречу… Чем хвалиться? Это здесь, под крышей школы, под родительским крылышком многие хорохорились, и если в чем был перебор, учителя  останавливали,  направляли; родительский окрик, подзатыльник, а то и ремень – отрезвляли. Вон  Вовке Акимову аж до самого окончания школы влетало ремешком. Отец его шофер, Александр Иванович, все как-то в дальние рейсы ходил. Дома на гвозде всегда висел его дежурный  ремень. Вовина  мама, Татьяна Ивановна, совладать с сыном не могла, был он лентяй, непоседа и вечно попадал в какие-нибудь истории…  В их квартире по середине зала  стоял круглый стол. Вот вокруг него и начиналось кружение сына и отца с ремнем, как только мать сообщала отцу обо  всех Володиных  прегрешениях  за время отсутствия главы семейства.

- Я из тебя сделаю бухгалтера,- обычно кричал отец. Для него, видно, было верхом благополучия видеть своего  сына бухгалтером. -  Вон наш бухгалтер, Сидоркин,- говорил он, другой раз  он бы  фамилией и обошелся, но здесь спохватывался и добавлял:-  Андрей Спиридонович, - уважаемый человек,  напялит очки поверх глаз, оденет - надёрнет  нарукавнички  поверх  рукавов,   и сидит, посиживает,  и в ус не дует, а здесь мотаешься из рейса в рейс, из рейса в рейс…

- А вот и дует ваш  Сидоркин в ус,- возражал на это Вовка, показывая, как он это делает, когда какая бумажно-циферная  незадача случается. И, впрямь, Володя  видел, как это делал бухгалтер, когда  (когда это было! – в классе шестом, наверное)  ходил   с отцом отпускные получать, - а потом сразу же в магазин, за велосипедом. Смеялся отец, как сын передразнивал служителя цифр и бумаг,  - уж дюже точно сын  воспроизводил его, потом, напуская на себя излишнюю суровость, говорил:

-Ты мне зубки-то не заговаривай,- и начиналось кружение вокруг стола.

Двигались отец с сыном вокруг  стола, как спутники вокруг земли. Потом Вовка, сделав несколько витков, срывался со своей орбиты и выбегал из дома. 

Вовку  все в классе любили,  за легкий его характер, сам никого не обижал и  никогда ни на кого обид не держал, любили  и за его светлую голову, - по точным наукам  задачки, как семечки щелкал, если, конечно, «въезжал»  в тему. И тогда: помочь? – пожалуйста!  Разобраться  или списать? А ведь  зачастую  Вовка  не «въезжал» в тему, так как ловил в это время мух, - был он ко всему еще  и мечтательным. За оценки не страдал и то, что у него четверки в аттестате по точным наукам, - это все виновата его родная лень-матушка.

Людмила  тогда, на первом (для себя) вечере встречи выпускников, узнала, что Колька Гусаров, голубоглазый красавиц, в которого поочереди, да кого там поочереди – сразу пачками, были влюблены одноклассницы-девчонки,  да и не только одноклассницы, -  спился. И немудрено, потому что  он уже на тех редких школьных  вечерах умудрялся напиваться. И все его мечты поступить в летное училище рухнули. Ленка Ведерникова не поступила в свой «архи»- архитектурный,  недобрала полбала.  Она тихуша, с огромными  глазами в пол-лица, другую часть лица занимали губы, - яркие сочные, как клубника и красивым маленьким носиком (а каким ему еще быть) - была   плакса: чуть-что,- сразу слезы.

- У-у,  рева! Опять свои  губёшки расквасила, раскатала по всему лицу, - злился  и допекал ее  Васька  Селезнев,  который и довел ее до слез. Лена  в первый же год по окончании школы  выскочила замуж, родила  и ходит теперь  с «мокрым подолом», как говорит  вахтерша школы тетя Маша.

На первой  встрече с одноклассниками Людмила встретилась  только со Славкой Захаровым да Светкой Шихалевой.

Людмила тогда не только за своей родной партой посидела. Но села и за ту… так, потешить свое самолюбие,  покуражиться, для смеха, для потехи - забавы, для трепа, за парту, на которой перочинным ножиком было вырезано в уголке: « Люда Верова я тебя люблю» и дата  «февр. 1973г». Очередной раз посмеялись  над этим «историческим»  граффити, над анонимом, который за все эти годы так и не проявился, не выказал себя, - остался неизвестным, мистером «Х». Хохотала тогда Людмила, - ей было легко и весело, и было от чего веселиться: она на втором курсе (она будущий  инженер), она уже невеста того парня-соседа, в которого  долгое время была тайно влюблена, -  Антона  Свиридова, - подающего большие надежды журналиста. У нее в настоящем все хорошо. И будущее, тогда казалось, светлым и  ласковым.  То было несколько лет назад. А сегодня все рухнуло, и никаких иллюзий, никаких надежд… Светлая полоса в ее жизни закончилась, не неожиданно, не вдруг. Она вступала в темную полосу своей жизни шаг за шагом, как вступает купальщица  в воду.  И не потому ль Людмила сегодня  пришла сюда, в родные стены школы, из окон, которой таким ясным,  светлым, праздничным казалось будущее, взрослая жизнь… Людмила искала убежища. Но только ль,   поэтому она пришла сюда?

…В начале, были слухи о его связи со студенткой Светой.  Он отрицал, клялся.  Но в отношении с ней  становился сухим, жестким, холодным. Он уже не играл в ту игру…  Нить духовной близости рвалась, рвалась нить и физической близости… Она и до того, как собачонка, заглядывала ему в глаза: ну, когда же, наконец,  можно будет?  Вот уж и живем отдельно и по службе у тебя повышение. Когда же? Она уже устала и не хотела бегать с узелком в то заведение.  И теперь Людмила  хваталась с остервенением  за то, что могло сохранить их семью, -  ребенок.  Но  никакие разговоры-уговоры не действовали на него. И эти сказы-пересказы, вольные-невольные, разговоров с подружкой-соседкой Наташей, воспитательницей детского сада, только раздражали его, выводили из себя…

-Антон, ты представляешь, Наташу дети в саду называют  «Петровна Наталья».

- Хорошо, что не Иван Иваныч, - зло реагировал он.

Другой раз:

- А Наташа сегодня говорила…

- Что?... опять по игрушечному телефону с  тьмутараканьим  Сургутом, чтобы пьяница папашка привез своему нытику сопливому, золотушному Сереженьке  машинку точно  такую же, как у Гошки, - ехидничал Антон, вспоминая предыдущий разговор… - Сказал нет, значит – нет, - отрезал он.

 И как оказалось, он вообще не любил детей.

 И вот он ушел. Нет,  не к Свете.  Света окончила институт и уехала в свою  Барабу. Ушел  к своей новой пассии, какой-то  Анжеле.

…Открыв двери своего родного класса,  Людмила обескураженная остановилась: в кабинете стояли  новенькие  блестящие  парты,  коричневые, из прессованных опилок, пахнущие чуждо, ядовито -  клеем. (Хотя, когда они уже учились в десятом классе, завезли в их школу одну партию этих «экспериментальных»  парт. Поставили в один из кабинетов литературы. Людмила помнит, как они с подружками ходили  смотреть на них. Галина Александровна,- прибежали они тогда к своей классной руководительнице, -  и нам бы такие, они такие красивые,- как лисички, облизывались тогда  девочки.)  И то,  как ее огорчили сейчас  эти парты, она как бы призналась самой себе для чего она сегодня здесь. Людмила, переходя от кабинета к кабинету, -  может перенесли в другой? -  открывала двери  и убеждалась, в том, что и здесь стоят новые…

 Прозвенел звонок, созывая всех в актовый зал.

Все шло на вечере встречи по заведенному порядку, который принято называть -  традиция.   Вначале выступила директор школы, Антонина Ивановна. Она среди учителей и посвященных учеников носила прозвище Чио-Чио- сан, за маленький, ну очень маленький размер ноги, и короткий шаг, как у японок. Но верхняя часть туловища директрисы  никак не подходила под японский трафарет, была она пышногрудой, и другая часть учеников называла ее «мамка». Вообще-то она была директор-свадебный генерал, так как всю черновую работу тянули за нее ее замы. Но нужно отдать должное, умела она руководить коллективом, дергать за те ниточки, которые надо. Не загружала она себя и работай с  детьми: брала  самый минимум уроков, и хулиганов у себя в кабинете не хотела видеть, - объясняла это субординацией. Должны они были пройти все степени обработки: работа классного руководителя, общественных организаций школы,- пионерской, если хулиган был пионером; комсомольской, если тот  числился  членом комсомольской организации, - вызов родителей, работа завуча, и уж только потом…Ну,  уж если хулиганишка попадал в ее кабинет, то вся его душа, души его родителей были вывернуты на изнанку.

Приветствие директора было дежурным, скучным.

Потом в свои руки ведение вечера взяла Хамова Вера Ивановна, - старшая пионервожатая, освобожденный секретарь  комсомольской организации  школы, член коммунистической партии СССР, ей было уже далеко за  сорок, вон уже и сеточка  под глазами видна невооруженным взглядом, но вечная девушка, по приказу горячо любимой коммунистической  партии. Хотя, нужно отдать должное,  не по приказу же у нее такой молодой, звонкий,  задорный, взахлёб, как у мальчишки, который рассказывает об удавшейся рыбалке, был у нее голос и уверенная  интонация, - нет,  это ее внутреннее состояние.

 Успеешь ли ты умереть, задорная Вера Ивановна   к тысяча девятьсот девяносто первому году?  Или сопьешься, попадешь в психушку, умрешь, забытая и никому ненужная,   в свей квартире - конуре?

 Вера Ивановна предложила аплодисментами  почествовать  Ветеранов труда - учителей школы,  которых попросили пройти на сцену. Зал бурно-кремлевскими  аплодисментами  приветствовал своих учителей.

Затем Вера Ивановна  сухим, печальным голосом объявила о кончине учителя по трудовому обучению, участника  Великой Отечественной войны  Степанова Михаила Федоровича и выпускника  школы,  младшего лейтенанта  Ядрина Николая Степановича, - погибшего в Афганистане. Людмила прекрасно помнила этого смешного старика, Михаила Федоровича, вечно ходившего по школе в темном фартуке и нарукавниках. Худой и длинный, как Дон-Кихот, он год от года все больше горбился и был похож на надломленный карандаш. С трудом, но Людмила  все же вспомнила и Ядрина Николая, который шел классом пониже. Почтили память, -   вставанием и минутой молчания.  Затем начался концерт школьной самодеятельности. Людмила посмотрела только выступление самых маленьких-первоклашек. Когда  учительница, как курица-наседка, увела их за собою  из зала, Людмиле стало неинтересно,  и она вышла. Она шла по коридорам школы и заглядывала в каждый класс, в который не успела еще заглянуть, в надежде все же найти те зеленые  или голубые, а может, покрашенные в белое, парты. Людмила их сразу узнает, в какой бы цвет они не были покрашены, те деревянные,  основательные, добротные, за которыми сидело не одно поколение.    Она вспомнила, что старый хлам в виде сломанных стульев и другой какой ненужной, отслужившей свой срок школьной   утвари стаскивался  теми же учениками, мальчиками, в подвал. И она пошла туда. Да,  здесь стояли парты, те самые, родные …  . Она стала искать ту, ради которой она сегодня пришла в школу, она бы ее сразу узнала, - с торца столешницы, с правой её стороны была небольшая   толи  вмятина, толи зарубочка. Нет, ее здесь не было. Вывезли, наверное, уже на свалку или в котельной сожгли.  Сердце Людмилы разрывалось от боли, к горлу подкатил  комок, который душил ее. Она  заплакала.  И только наплакавшись вволю, и придя немного в себя,  она поднялась из подвала. Долго стояла в растерянности,  в раздумьи,  не зная, что делать: уйти? – так она не попрощалась ни  с Галиной Александровной, ни  с одноклассниками,  возвращаться в актовый зал не хотелось. И тут  она заметила, что Виктор Саркисов, одноклассник,  спускается вниз,  на первый этаж, - уходит, наверное, тоже….  Решила догнать и  хоть с ним попрощаться. Нет, он пока не уходил, а направился в кабинет труда, свой  мальчишеский  кабинет. Всегда они, девчонки, с любопытством заглядывали сюда: чёй-то здесь делают наши  мальчишки? А мальчишки, одевшие, как и их учитель,- Владимир  Иванович,- спецовки, становились  вдруг на один всего лишь урок  повзрослевшие,  серьезные, какие-то чужие, что ли,  дельные, деловые  и даже, где-то, таинственные, загадочные.

    Людмила вспомнила, как в пятом классе, отпросившись у учительницы по трудовому обучению,- Тамары Михайловны,- во время урока в туалет, они с Тонькой Шадриной побежали на первый этаж к кабинету-мастерской мальчиков. Зачем? А затем только, чтобы Людмила Ваське Селезневу показала, приоткрыв дверь кабинета, язык и сказала:

- Васька-дурак.

Тонька нужна была для подстраховки и  предания,  и поддержания боевого духа. У Людмилы  всё тогда хорошо получилось, как у прилежной ученицы. Хотя они здорово  побаивались: а вдруг директор? или дежурные? или уборщица тетя Катя со шваброй? Хорошо-то, хорошо! Только вот Васька не прореагировал. Хотя услышал, поднял на нее какие-то отреченные глаза. И все!?

Но та минута, проведенная у кабинета-мастерской…  Потом Людмила долго не могла отделаться от чувства какого-то чародейства, колдовства, таинства. А ведь всего лишь заглянула…  Мальчишки,  сосредоточенные, увлеченные, нет, заколдованные, сами  колдовали  над своими какими-то чурочками - деревяшками. Весь остаток дня и весь вечер Людмила была под впечатлением увиденного. И засыпая, она с грустью и даже скорбью думала, что Васька уже больше никогда-никогда не дернет ее за косичку и не подставит ей  подножку. Никогда-никогда! -потому что он навеки заколдован.

А наутро, кода Васька попытался  толкнуть ее, она поняла, что он за ночь расколдовался. Слава  Богу.

…Людмила пошла за Виктором. И обомлела. Здесь, в кабинете труда, стояли  старые парты. Кивнув Виктору, мол, я к тебе, который уже разговаривал со своим любимым  учителем, Людмила прошла мимо небольшого  ряда  парт; они стояли в огромном кабинете в одном углу, как сбившиеся в кучку лошадки,  в другом же углу стояли станки…  Вот…  вот она! С чувством облегчения, смятения, тягучей  тоски, нежности Людмила села за парту. Вот: «Люда Верова я тебя люблю» и рядом «февр. 1973г»…   Но теперь слово «люблю» было подчеркнуто, так же по-мальчишески чем-то острым. И рядом стояла подпись: «Н. Ядрин»…