Он

 

 

 

Извилистой дорогой кажется нам наша жизнь. Дорогой, которой никогда не будет конца. Мы бежим по этой дороге, спотыкаемся, падаем, встаем и снова бежим дальше. Мы не замечаем споткнувшихся, упавших рядом с нами, а они не замечают нас. Перепрыгивая, переползая, перешагивая, друг через друга, мы движемся вперед. Вперед, не думая, что каждая дорога имеет свой конец. И что очутившись на этом конце, где впереди разверзается бесконечная пропасть вечности, в которую нам суждено безвозвратно упасть, мы уже не успеем оглянуться назад и увидеть тех споткнувшихся и оставшихся лежать, кому мы так и не протянули руку, чтобы помочь подняться.

 

Он проснулся, а точнее очнулся  с тяжелой головой. Всегда аккуратно уложенные белокурые волосы торчали во все стороны. Дорогой костюм измят, галстук болтается где-то за плечом.

За окном было совсем темно, как-то, даже очень темно. Сколько же Он спал? И как вообще очутился дома. В голове была пустота, и последние дни казалось, провалились  куда-то в темную бездну. Он встал с роскошной круглой кровати, и прошелся по комнате, пытаясь восстановить события прошедшего дня. Лампочки в хрустальной люстре горели как-то неестественно ярко, и резали глаза, не давая сосредоточиться, от чего мысли путались еще  больше. Он присел на край кровати, свет выключать почему-то не хотелось, при мысли об этом по телу пробегал не ведомый до этого холодок.

Прикрыв ладонями глаза, он представил те события, которые отпечатались в памяти последними.

Утро, кажется, суббота -  как всегда принял душ, гладко выбрился, уложил муссом волосы, они такие густые, и, падая на темные брови, так эффектно оттеняют его голубые глаза.  Еще не одна девушка не смогла устоять когда, чуть прикоснувшись к ее руке, он заглядывал ей исподлобья в лицо. А о зрелых дамах и говорить нечего…  Руководство было в восторге, когда, очаровав еще одну дурочку, он приносил подписанный контракт. По карьерной лестнице он не шел, а просто бежал наверх. Знакомые (слово друзья он не признавал, они ему были не нужны) говорили – счастливчик.  Несмотря на, свой еще столь молодой,  возраст он уже был второй человек в компании. Статус не позволял пренебрегать даже мелочами во внешнем виде. Белая рубашка, галстук, дорой костюм, начищенные до блеска ботинки, мобильный последней модели, ручка Паркер, безупречный маникюр и голливудская белизна зубов – оглядев себя в  зеркало  в золоченой раме, он остался доволен, и, пройдя из холла в просторную кухню, хотел уже, было выпить свой утренний черный кофе со сливками, как запищал факс.

Отставив чашку, он спешно прошел в кабинет. Факс на дубовом письменном столе выплевывал листы, на которых отпечатывал непонятные знаки. Ну, вот, наконец, вылез последний лист, на нем можно было прочесть хоть что-то вразумительное. После нескольких строк знаков было отпечатано …..сотрудник компании….. потом опять знаки…………  погиб при не выясненных обстоятельствах………….похороны сегодня……………присутствовать……………….

Из чего он  понял, что какой-то сотрудник компании, очевидно занимающий руководящую должность погиб, и его просят присутствовать на похоронах. Мысль о том кто это, и что послужило причиной смерти, как-то даже и не возникла в голове, а уж тем более не закралась в душу печаль по случаю столь трагической новости.  Вообще он был равнодушен к радостям и тем более к горестям окружавших его людей. Чем всегда гордился. Это, как считал он, избавляло  от необходимости думать о других, и давало возможность полностью сосредоточиться на себе,  и   своих  возможностях, которые в свое время,  вели к стремительному карьерному росту и жизненному успеху.  Когда другие еще в сорок лет топтались на месте, он который, был на много их моложе, уже взлетал, вверх все выше и выше.

Итак, сменив белую рубашку на черную, он допил свой  черный кофе, и взял в руки ключи от новенького, черного Мерседеса.

А что же было дальше. Он вновь встал с кровати и на этот раз прошелся по всей своей квартире.   Свет горел везде, даже в ванной комнате - и также не естественно ярко, как и в спальне. Остановившись на кухне, он огляделся вокруг, ему вдруг показалось, что его квартира какая-то и не его. Как смотришь в зеркало и видишь там отражение вроде своей комнаты, а вроде и не своей.  Но все предметы с педантичной точность, стояли на своих местах. Он заглянул в ванную - полотенца аккуратно висели на полотенцесушителе,  шампуни  вряд стояли на полочке, все как всегда, только очень ярко горела лампочка. Вернувшись на кухню, он взял с полки стакан, и, открыв кран,  хотел налить воды, но вода почему-то не пошла. И кран, который в таких случаях обычно рычал и чихал, на этот раз не произвел не единого звука. Удивившись не только отсутствию воды, но и молчанию крана, он присел на табурет, решив, что утром первым делом  позвонит в ЖЭУ и учинит скандал.

Он посмотрел на свои безупречно белые, ухоженные руки - они приобрели голубоватый оттенок.

– Неужели я столько выпил, что ни чего не помню?

Но этого он не позволял себе ни когда, в этом отношении считая себя совершенством. Шумные, гремящие музыкой вечеринки. Приятели с сальными глазами и расплывающимися лицами мычащие не членораздельные звуки и визгливый хохот их подвыпивших подружек – все это наводило на него смертельную скуку. Корпоративы покидал самым первым, ни когда, ни кого не приглашал к себе выпить стаканчик, другой вина, и ни когда не от кого не принимал таких приглашений. Так что это было исключено.

  И тут его осенило, от мысли внезапно пришедшей в голову, он даже привстал со стула.

- Меня отравили! Но кто?

Конечно, в этом  не было сомненья, завистников ведь полно. Но кто?

Может Черкасский? В прошлом году он в не выгодном свете выставил его перед начальством, после чего занял его место, что как  считал, было вполне заслуженно. Хотя навряд ли, вскоре после этого Черкасский вообще ушел из компании, а он пошел дальше по службе. Кто же, кто же мог …

 В голове вдруг всплыли события, как ему показалось глубокой давности и совершенно не имеющие отношения к произошедшему.

Он вспомнил день, когда  хоронили отца, он только оканчивал первый курс института и уже начал работать. Все произошло неожиданно во время летней сессии. Экзамены и работа. Он так закрутился, что не было времени подумать о произошедшем. Он даже чуть не пропустил сами похороны.  Что-то похожее на чувство вины возникло в душе, когда утром позвонила мать и сказала: «Ну, где же ты есть? Мы все ждем тебя». Взяв такси, он примчался к моргу, позабыв сменить красный свитер на черную рубашку, и не вспомнив о цветах (позже он оправдывал себя тем, что очень торопился). Заплаканная мать посмотрела на него с упреком, но ничего не сказала, наверное посчитав главным, что он хотя бы явился. Тогда он очень не ловко себя чувствовал под пристальными взглядами родни и знакомых.  Но потом, позабыв об этом, ему стало все равно. Даже мать после этого   видел всего несколько раз. Она только докучала ему своими звонками и ненужными расспросами. А когда она последний раз звонила? Два три месяца назад? Кажется, жаловалась на здоровье, но ему было не до нее. Да не до нее, тем более сейчас.  Вновь встав со стула, он прошелся по кухне. Взгляд скользнул по окну. За окном было как-то очень темно, и совсем не хотелось к нему подходить и заглядывать в эту темноту. И вообще все было как-то не так. Не так как обычно. Но как? Свет горел ярче, за окном было темнее, и из крана не шла вода… Ну что в этом не так?  Нервоз, отравили, конечно, отравили…

Он прошелся к ванной комнате с намерением выключить свет. Щелкнул выключатель, но свет не погас. Щелкнул еще раз – лампочка даже не моргнула.

- Что за черт?!

Вернувшись на  кухню, щелкнул выключателем там – лампочка продолжала гореть.

- Черт знает что! Эти коммунальные службы совсем обнаглели! Завра! Завтра же…

Но тут оборвался на полуслове, от вновь казалось не откуда всплывшей в голове мысли.

Светка! ЕЕ мать! Точно она! Стерва! Стерва это она наверняка что-то подсыпала!

Ему во всех подробностях припомнился день, когда он впервые увидел Свету, а также все события последовавшие за этим.

Стоял очень теплый май, солнце светило так ярко, что от его лучей не спасали темные очки. Была суббота, и  он решил прогуляться в парке. Сменив дорогой костюм на не менее дорогие джинсы и светло-серый джемпер, он не спеша, прохаживался по тенистым дорожкам,  наслаждаясь свежим ветерком, весело трепавшим его белокурую шевелюру. Где-то в изумрудной зелени чирикали птички, увлеченные своими делами, над  цветами порхали бабочки, а в небе медленно плыли белоснежные облака. Он шел и размышлял, как многого  сможет добиться в этой жизни, как лучше распланировать для этого ее этапы, и в какой из этих этапов лучше заводить семью. При мысли о семье его губы скривились.  Нужна ли она ему вообще? Пищащие дети, жена в домашнем халате, мешающаяся на кухне… Эти перспективы не радовали.

Она налетела на него сзади, как-то очень неожиданно, когда он остановился посмотреть на часы.

- Ой! Простите! Я копалась в сумочке и не заметила…

Он посмотрел на нее сквозь очки. Темные волосы падали роскошной волной на открытые загорелые плечи. Легкая  юбка  еле-еле прикрывала стройные ноги. Большие карие глаза, в кружеве густых  ресниц, смотрели виновато.  Пухлые розовые губки по детски надулись, и слегка вздернутый маленький носик. Он снял очки, скользнув по всей ее хрупкой фигуре ласкающим взглядом, и намеренно лилейным голосом произнес:

- Ничего, мне даже очень приятно, что вы вот так вот меня не заметили.

Она заметно смутилась под его взглядом, и на круглых щечках засиял нежный розовый румянец. Все жизненные этапы мгновенно вылетели из его головы, уступив место простому животному инстинкту. Наклонив набок голову, он посмотрел из-под темных густых бровей ей прямо в глаза,   не задумываясь, предложил прогуляться по парку вместе.   Конечно же, раздумья ее длились доли секунды, и они  зашагали нога в ногу по узкой песчаной дорожке. Она тут же попала под чары его очарования и не смогла сопротивляться, когда в процессе оживленного разговора он уже незаметно для нее самой взял ее  руку.

После этого майского дня Света (именно так ее звали) прилетала к нему по первому звонку, бросая все дела. По началу ему это нравилось, ему казалось, что он отдыхает с ней, отвлекаясь  от насущных проблем.  Она внесла в его жизнь какое-то разнообразие и свежесть.  И когда, лаская  шелковистую кожу  ее тела, он, рассказывая ей обо всех подводных камнях карьерного роста и курсе доллара, то встречал преданный и любящий взгляд благодарного слушателя.  А когда после бурного секса он засыпал, она тихо уходила домой. Он не любил просыпаться утром в одной кровати с женщинами.  Так продолжалось месяца четыре, пока незаметно для себя он не стал звонить ей все реже и реже.  Проснувшись однажды утром, он представил ее в мятом халате на кухне с закрученными в пучок волосами и понял, что ему с ней стало скучно.  Он перестал ей звонить. Тогда звонить стала она сама. Сначала  отвечал ей, что очень занят, что уезжает на несколько дней в командировку, а потом и вовсе перестал брать трубку.  В конце концов, звонки прекратились, и он совсем было забыл о ней, как вдруг осенним вечером, припарковав машину во дворе дома, он  заметил озябшую женскую фигуру.  Выйдя из машины и поравнявшись с ней, он узнал в этом закутанном чучеле располневшую Свету с припухшими веками и одутловатым лицом. От неожиданности, отпрянув в сторону, и  не скрывая разочарованного удивления в голосе, он только, что и воскликнул:

- Ты?!

- Послушай, - как-то очень жалобно и просяще произнесла она,- мне нужно с тобой поговорить…

- О чем? Я завтра уезжаю, мне очень рано вставать, а я еще не собрал вещи…

- Послушай, это очень важно. Я не знаю, что мне делать…

- Если ты не знаешь, то, что могу знать я?

- Понимаешь, это касается нас обоих…

От недоумения он приподнял брови, что касается его, совершенно не касается ее, а ему совершенно нет дела до того, что касается ее. Что может быть не понятного?

- Дело в том что,- она запнулась и виновато посмотрела ему в глаза,- ну, в общем, я беременна…

С минуту он молчал, не проявляя ни каких эмоций, а она, затаив дыхание, ждала от него ответа.

- Ну и что,- наконец совершенно равнодушно произнес он, - ты, что не знаешь, что делают в таких случаях?

- Я, я думала,- совершенно растерянно мямлила она,- думала, может, может тебя это обрадует.

- Обрадует?– он усмехнулся, - не говори глупости. И вообще как я тебе уже сказал мне завтра очень рано вставать. Я думаю, ты лучше меня  знаешь, что надо делать. Ну, все давай пока, я позвоню, как вернусь.

Он уже развернулся, чтобы уйти, но она, вцепившись в рукав его пальто, преградила дорогу в подъезд.

- Подожди! – их глаза встретились, - я не могу сделать аборт…

- Почему?

- Срок уже большой. Я боялась кому-то сказать, а особенно родителям, а теперь они узнали, был большой скандал, они меня из дома выгоняют, я решила к тебе придти, я звонила тебе, но не могла дозвониться.

- Послушай, сейчас не прошлый век и аборты делают на любом сроке. А родители тебя все равно не выгонят.

- Но ведь ребенок уже большой, он шевелиться.

 Ее глаза расширились, и в них читалась глубокая душевная боль, но ему было все равно.

- Ну и что.

- Как что? Это же убийство!

- Не более чем, если это сделать сразу, как узнаешь.

- Я вообще не хотела делать аборт – это грех, - растерянно произнесла она.

- Тогда зачем ты вообще пришла? Рассказать мне о гиене огненной. Я в нее не верю. Да и нам с тобой далеко до этого. А когда наступит этот момент,  мы просто вступим на новую ступень развития духовной личности. Так что не бойся, - он широко улыбнулся, сверкнув белыми зубами, – избавляйся от своего живота или, если хочешь, оставляй ребенка и воспитывай его. Выбор за тобой. А мне пора, пока.

Высвободив руку, он чмокнул ее в щечку и быстро зашагал к подъезду.  А она осталась стоять, растерянным взглядом провожая его фигуру, скрывшуюся в сумраке дверного проема. 

Больше он ее не видел. А, где-то через месяц, среди ночи запел мобильник. Подняв трубку, на другом конце провода он услышал истошный женский вопль. Женщина кричала,  называя его убийцей ее дочери, что он заставил ее сделать, аборт и она умерла от заражения крови.  Что он погубил ее Светочку, соблазнив и бросив ее в таком положении.

Не сразу поняв, в чем дело, и не став более слушать этот несвязный бред, он отключил телефон и, перевернувшись на другой бок, тут же уснул. Когда, проснувшись утром, он вспомнил о ночном звонке, то понял о ком, и чем шла речь.  Но, поразмыслив над этим за чашкой черного кофе, пришел к выводу, что его вины в том нет. Она сама это выбрала. Жаль, конечно, симпатичная была девушка, но глупая. Обо всем надо было побеспокоиться своевременно.  Он еще где-то неделю был поглощен в размышления, а потом на горизонте засветила перспектива повышения на работе, и стало не до этого. Нужно было приложить максимум усилий для продвижения своей кандидатуры и полного уничтожения кандидатур других претендентов на это место. И он забыл, забыл, чтобы вспомнить только сейчас и придти к выводу, что именно ее мать желала ему зла.

Да но, тут же напрашивался вывод, как она его могла найти, если даже не разу не видела, и когда смогла что-то подсыпать?  Опять что-то не сходилось. 

Он вновь посмотрел на свои руки. Ногти были синеватые, и под них забилась грязь. Как же должно было выглядеть его лицо. Он решительно направился в холл к зеркалу.

Еще не дойдя до него, он понял, что зеркало выглядит как-то необычно. Он остановился внимательно приглядываясь. Сделав еще один шаг вперед, он понял, что, не смотря на яркий свет, он не видит в зеркале ни какого отражения, оно было так же темно, как и окно.

– Может окно как-то отражается в зеркале? Глупость, не под каким углом оно не может отражаться там.

В нерешительности он медленно подошел к зеркалу и взглянул в него. Ужас! Он ничего не увидел там кроме кромешной темноты: ни отражения комнаты, ни своего отражения. Может, разбито, и это обман зрения. Вытянув руку, он наткнулся пальцами на холодное стекло, постучав по нему ногтями, услышал характерный звон.  Внутри все похолодело.

Спокойно. Он метнулся в ванну, над раковиной висело круглое большое зеркало. Оно также было черно и ни чего не отражало.

Он в ужасе попятился на зад.

- Спокойно. Всему есть объяснение. Конечно! тот, кто хотел меня отравить, каким-то образом проник ко мне в дом и испортил зеркала. Может это краска! Кто-то очень старался мне насолить. Наверняка что-то пропало. Нужно позвонить  в милицию.

 Он пошарил рукой в кармане и извлек из него мобильный телефон. Тот был отключен. На все попытки его подключения телефон не реагировал.  Обнаружив зарядное устройство на кухонном столе, он подключил телефон к розетке. Но и тогда на очередное включение телефон не отреагировал. Оставался городской телефон. Трубка висела тут же на стене в кухне.  Поспешно сорвав, ее он лихорадочно набрал 02, но гудка не последовало. Он повторил попытку, но телефон предательски молчал. Приложив трубку к уху, он не услышал в ней не единого шороха. И этот телефон не работал.

-Они оборвали телефонный кабель и испортили мобильник.  Что же делать, что делать? Спокойно, прежде всего, надо успокоиться, утром все выяснится. Сейчас нужно просто подумать, кто это мог сделать, кому это могло быть выгодно.  Может консьержка?                   

Ему показалось, что она не достаточно добросовестно относится к своим  обязанностям. И после соответствующего заявления, ее уволили. Консьержка  потом приходила к нему и громко рыдая, просила забрать заявление.  Ей, видите ли, не на что было жить и кормить двоих малолетних детей, а муж безбожно пил.

- Это Ваши проблемы,- коротко ответил он бывшей консьержке и захлопнул дверь.

Она вполне могла пробраться в его квартиру. Да, но неделю назад он сменил все замки.

Серега, Серега Кравченко. Его одноклассник. Еще со школьных времен Серега докучал ему своей дружбой. Все эти годы он терпел Серегу из вежливости, стараясь при этом  сводить к минимуму время общения с ним. Серега был неудачником. Рано женившись он не получил ни должного образования, ни достойной работы не смог найти. Да и плюс ко всем его неудачам у него родился больной ребенок.

Перед Новым годом Серега позвонил ему и попросил в долг денег.

- Сыну на операцию не хватает, мне больше не у кого спросить.- Он говорил тихо, и в нотках его голоса слышалась мрачная безнадега, - А если не сделать он и месяца не протянет. Нас это просто убьет. Сын для нас с женой это все…

Он обещал Сереге подумать и перезвонить на следующий день утром. На досуге он подумал и решил. Конечно, он может дать Сереге нужную сумму, но на днях он должен поехать в автосалон и оплатить новенький черный Мерседес. И если   одолжить Сереге деньги, то, а машине придется забыть еще  очень  надолго. Да и операция еще не дает гарантии, что с таким диагнозом их сын поправится. А долг Серега, вообще, наверное, вернуть ни когда не сможет. Все их деньги и так на одни лекарства уходят.

И когда ближе к обеду следующего дня Серега Кравченко уже сам позвонил ему, он мягко отказал, сославшись на отсутствие нужной суммы.

Ближе к весне он случайно узнал, что сын у Сереги все-таки умер, а жена попала в психиатрическую больницу. Сам же Серега страшно запил. Да распланируй Серега свою жизнь по-другому, ни чего бы этого не было бы. Дурак, сам виноват в своих несчастьях…

Может,  Серега вышел из запоя и теперь решил отомстить ему, за то, что он не дал денег?

В милиции надо рассказать обо всех и обо всем. А сейчас надо проверить все ли вещи на месте. Он, было, направился осматривать квартиру, но вдруг замер. Он, наконец, понял, что еще не так было вокруг. Тишина. Такая глубокая, обволакивающая и непривычная слуху тишина. Даже при закрытых наглухо стеклопакетах на окнах в квартиру проникал шум беспрерывно движущегося города.  А сейчас ни звука, ни шороха.  Он оглянулся на окно, там по-прежнему зияла чернота ночи. Ему показалось, что он еще ни когда не видел такой черноты. Даже при самой темной и безлунной ночи за окном не было так темно. Тысячи огней мегаполиса подсвечивали небо, на которое он смотрел сквозь тройное стекло. Может это, слишком яркий свет давал такой контраст. Но почему так тихо?  А может, случилась какая-то катастрофа и он единственный выживший!  Нужно включить телевизор. Телевизор не работал.  Посмотрев на табуретку, он пнул ее ногой. Табуретка  упав, издала звук, словно ударилась о пуховую подушку, а не о каменный пол. И вновь тишина.

Ему вдруг захотелось бежать, бежать отсюда, бежать как можно скорее, бежать к людям. К людям, от которых он всегда так тщательно старался отгородиться.  Ему сейчас было так важно услышать человеческий голос или хотя бы увидеть человеческую фигуру.

Он бросился к входной двери. Дверь была не заперта. Он опустил ручку, и, толкнув дверь, бросился на лестничную площадку…

Но что это?...

Он вновь стоял в своем коридоре, а позади него, скрипнув, захлопнулась входная дверь. Обезумев от ужаса, он развернулся к двери, вновь распахнул ее, как можно шире, и переступил порог. Он не понял, как это произошло, но перед ним снова был его коридор, а сзади  захлопнулась входная дверь.

- Или я схожу с ума, или это все сон.… А может последствия отравления, проявляющие себя в глюцинациях.  Надо успокоиться и лечь спать.

 Спать, но спать совсем не хотелось. 

Принять снотворное.

Он направился в ванную, где находилась аптечка. Стараясь не смотреть на черное зеркало, он шарил в шкафчике в поисках нужного лекарства.  Но все баночки и пузыречки были как назло пусты.

- Хорошо, - подумал он, выходя из ванной, - нужно взять книгу, чтение успокаивает.

Пройдя в кабинет,   впрочем, не надеясь на успех, пощелкал висящий на стене телевизор, ни какого сигнала не последовало. Тогда он взял с полки первую попавшую книгу и раскрыл ее на середине. И снова между лопаток побежал озноб. Все страницы книги были девственно чисты. Он отшвырнул ее, и схватил другую, у той на страницах не оказалось, не одной буквы. Он хватал все новые и новые книги, но и там он видел только пустые страницы. Когда все книги были сброшены на пол, он, схватившись за голову, заметался по комнате.  Мысли одна за другой возникали в его мозгу, но тут же улетучивались, оставляя после себя пустоту.

- Стоп. Нужно просто лечь в кровать. Сон сам придет. Утром я проснусь совершенно здоровым.

Он отправился в спальню. Ему показалось, что свет там горел еще ярче.  Он машинально щелкнул выключатель, но свет не погас.  Над комодом весело зеркало, такое же черное, как и все остальные. Подойдя в плотную к нему, он протянул руку, но дотронуться до стекла не решился. Оно было похоже на разлитую смолу.  И чем дольше   присматривался он к зеркалу, тем больше ему казалась эта чернота осязаемой, и казалось, дотронься   до нее, провалишься целиком в эту черную бездну. Ужас все настойчивее и настойчивее стучался в его душу.

Отойдя от зеркала, он упал на кровать, лицом вниз, натянув на голову одеяло.

- Я сейчас усну, усну или проснусь, и весь этот кошмар закончится…

Но сколько он ни пытался уснуть, ни чего не получалось, сознание оставалось ясным, а свет слепил глаза даже через одеяло.  Тогда он снова сел на край кровати и  принялся безжалостно щипать себя в надежде проснуться, если это все-таки был сон. Все было тщетно. И тут нервы его окончательно сдали. Срывая с себя галстук, он истошно завопил что было сил. Крик отчаяния поглотила тишина, окутавшая всю квартиру, словно этого вопля и не было вовсе.  Тогда схватив стул и размахнувшись  посильнее,  он запустил его в окно, а что бы разлетающиеся, стекла не поранили лицо, прикрылся рукой и зажмурился. Но вместо ожидаемого звона бьющегося стекла стояла все та же тишина. Он открыл глаза и с ужасом увидел, что окно осталось целым, а на полу лежал стул. Тело забила дрожь, на лбу выступила испарина.

- Я не сплю, не могу позвать на помощь. А ночь, кажется, длится уже  целые сутки. Рассвет должен был давно наступить…

На ватных ногах он подошел к зияющему чернотой окну, и отодвинул трясущейся рукой прозрачную штору. Еще несколько минут он стоял, не решаясь подойти вплотную к этой черной бездне и заглянуть в нее. Но вот сделав глубокий вздох, он решительно шагнул вперед и прижался лбом к холодному стеклу. В глазах и в сознании все тут же почернело.  А потом он ясно увидел, и как будто снова очутился в том последнем дне в его памяти.

Он за рулем автомашины, в руках мобильный, пытается дозвониться до начальства, но все словно оглохли. И вот, когда, оставив всякую попытку, дозвонится хоть до кого-нибудь, он бросил телефон на пассажирское сидение, тот начал лихорадочно вибрировать и петь.  В трубке сначала послышалось шипение, а потом хрипловатый мужской голос вежливо поздоровался,  представившись новым замом генерального, и попросил подобрать его на ближайшем светофоре, так как у него сломалась машина.

 

- Ну что ж, кажется, начинает проясняться ситуация, очевидно,  хороним заместителя Виталь Виталича. Сейчас все выясню… Досадно… Я ведь не плохо подхожу на роль зама.  А тот человек очевидно со стороны…

Мысли прервал стук по лобовому стеклу. В машину сел мужчина средних лет приятной внешности с проседью в черных густых волосах, зачесанных на зад.

- Здравствуйте, молодой человек,- мужчина повернул голову в его сторону, пристальный взгляд огромных темных глаз  и ироническая улыбка плотно сжатых губ  заставили смутиться.

- Здравствуйте, а куда поедем  в офис или прямо на кладбище? Простите, а Вы не знаете, кого хоронят, мой факс забарахлил, а по телефону мне ни кто не сообщал…

- Поедемте прямо на кладбище, там все и узнаете, а дозвониться Вам просто ни кто не смог.

- Странно…

- Да вообщем-то ни чего странного, - новый зам опять повернул голову и иронически улыбнулся.

- Я ни когда не отключаю мобильный… - как-то растерявшись, произнес он.

Зам молчал. А потом неожиданно с детской застенчивостью спросил:

- А можно я диск поставлю? Музыку послушать.

- Да конечно,… Пожалуйста. «Странный тип» подумал он тогда.

Мужчина извлек из огромного кожаного портфеля серебристый СD диск и поставил его в магнитолу.

Из колонок уныло зазвучал реквием Моцарта, а в душе вторя  торжественному пению хора, запела неведомо откуда взявшаяся тоска.

«Так и уснуть за рулем можно, - подумал он, - а потом удивляются от куда аварии!»

- Да…- потянул Зам, словно читая мысли,- кто не любит классику может и уснуть. Надеюсь, Вы любите классическую музыку?

«Сначала врубил, а потом спрашивает».

- Да люблю.

Но тут странный Зам озадачил его новым вопросом:

- А Вы верите в суд, который нас ожидает после смерти?

Он чуть не подавился:

- В суд божий? Царствие небесное и гиену огненную?

- Напрасно Вы иронизируете, молодой человек, - зам снова повернул голову в его сторону и пристально смотрел на него, глаза его потемнели и сделались совсем черными.

- Ну и что по Вашему, - уже с неким увлечением парировал он,- тот, кого мы едем хоронить, уже предстал перед создателем, и черти в ожидании новой добычи потирают лапки, а сам сатана раскаливает самую большую сковороду!

- А Вы шутник, как я вижу!

- Ну а что же Вы верите во всю эту чепуху?

- Ну, позвольте для начала полюбопытствовать, во что Вы все же верите?

- Ни во что, все это ерунда! Средневековье, в конце концов! А если хотите знать мое мнение, то я считаю, что ни какой гиены огненной вовсе нет. И судов кстати тоже.  А если что-то после смерти с нами и происходит то это только переход нашего духовного я   в более высшие сферы сознания,  да и то только в том случае если на протяжении своей жизни человек усовершенствовал свой интеллект, ни давая ему праздно прозябать в бытовой рутине.

- А что вы называете бытовой рутиной и как человек должен усовершенствовать свой интеллект?

- Рутина? Да все, что кружится вокруг человека:  семья, друзья, знакомые, заботы как кого прокормить, не обидеть, пожалеть. Лучше раз и навсегда отстраниться от всего этого и заняться самообразованием.  Человек, отстраненный от всего,  достигает большего в жизни, чем другие, и при этом приносит гораздо большую пользу  обществу.

- Странная у Вас позиция. А как же любовь сострадание…

- Любят, страдают, сострадают только слабые духом люди. А сильная личность, стремящаяся к развитию, смотрит на все это  как на скопление не нужных эмоций, приводящих к саморазрушению. Знаете, как говориться: «Умному человеку скучно одному не бывает».

  Вновь последовавший вопрос попутчика  снова заставил его удивиться:

 - Хорошо, а раскаяние вы считаете, его тоже не должно быть? Вот Вы раскаиваетесь?

- Раскаиваюсь?! Ха-ха! А в чем?

- Неужели Вам не в чем раскаяться, -  почему-то уже с упреком и с долей сожаления спросил Зам.

- Мне раскаяться? Мне не в чем раскаиваться. Я считаю, что все, что я делал в жизни правильно, то, как я поступал, было продиктовано здравым смыслом, а не эмоциями, за которые зачастую мы потом и раскаиваемся!

- Ну что ж не смею оспаривать Вашу точку зрения. В одном я с Вами абсолютно согласен, ни какой гиены огненной не существует. Но вот суд…- потянул слова зам, слегка при этом прищелкнув языком, - суд – это не выдумка библейских сказочников. И хочу Вам сказать   то, что люди привыкли тысячелетиями считать адом, существует в несколько другом виде. Как у каждого человека имеется свое мнение и своя точка зрения, так и для каждого будет свое наказание. Каждому будет уготован его свой  собственный АД, который каждый день своей жизни он складывал для себя по кирпичику! И уж поверти мне, он покажется ему куда более страшным, чем гиена огненная.

- Вы так говорите как будто только, что вернулись от туда, - от этого разговора ему уже почему-то становилось не по себе.

- Нет, я вовсе не возвращался…

- Ну, а если как вы говорите раскаяние?

- Каждому дан шанс раскаяться, только сделать он это должен во время. Вот подумайте еще раз, неужели в вашей жизни ни когда не было ситуаций, о которых бы вы потом сожалели и хотели бы все изменить. Ведь по сути своей, в какой-то мере желание изменить - и есть раскаяние.

- Нет,   все, что я делал, было правильно, а если кто-то, когда-то оставался на меня обижен, пусть он и думает, почему так сложилась для него ситуация. Я вот лично ни на кого не обижаюсь.

- Да… - уныло вздохнул Зам, - Вас не переубедить…

- Ну а рай?

- А, что рай, - уже устало произнес Зам,- разве сможете Вы что-нибудь изменить к лучшему, не имея к тому желания. Также и с раем, - зам снова вздохнул.

«Он явно сумасшедший! Они что там тоже сума посходили, кого на Зама прислали, надо хорошенько все обдумать, как домой вернусь». И он решил перевести разговор на другую тему. А  между тем,  дорога уже давно свернула с оживленной трасы. По обочине, за черной оградой,  замелькали кресты и памятники.

- Мы же цветы забыли купить, - как-то между делом произнес он.

- Они Вам уже не понадобятся…

Он  посмотрел на Зама, и ему снова стало не по себе.

- А Вам?

- Да и мне они не нужны…

Зам тоже посмотрел на него, на этот раз его лицо было очень серьезным, а глаза казались двумя черными провалами. Посмотрев в эти провалы, он ощутил, как по его спине побежали мурашки.  В это время они подъехали к главным воротам кладбища, где собралось уже множество его коллег и знакомых.

«Наконец то я отделаюсь от этого слабоумного».

Припарковав машину в удобном месте подальше от остальных, он снова обратился к Заму.

- Ну что пойдемте? Гроб, кажется, еще не подвезли.

- Да идемте, пора. Гроб вот-вот будет, но Вам все равно уже пора.

Они вышли из машины и направились к стоявшей в ожидании толпе. Люди в основном стояли молча, думая о чем-то своем, или тихо перешептываясь. А солнце равнодушное к людским горечам и печалям с бирюзовой своей высоты, весело заливало ярким светом покосившиеся от времени кресты  и величественные надгробия из черного мрамора недавно погребенных.

Он решил, не выделятся, и тихо встал позади толпы, радуясь тому, что его странный попутчик не последовал за ним. Что бы как-то убить время он начал разглядывать присутствовавших. Вон Ленка секретарша, вырядилась как дура и стоит чему-то улыбается. Степаныч торговый представитель закатил глаза, словно ищет звезды средь белого дня.

Но что здесь делает Серега? Да еще морда, какая опухшая, месяц бухал, наверное! Он еще и плачет! Черт возьми, надо спросить, кого хоронят то! Дозвониться не могли чушь!

Но тут его внимание привлек тихий разговор двух сотрудниц бухгалтерии:

- Жуть конечно, машина говорят, узлом была завязана, - это говорила Зинаида Петровна полная женщина лет 50.

- Говорят, он уснул. Пил гулял, наверное, всю ночь,- отвечала Наташа, брюнетка лет 30.  Как-то она флиртовала с ним, тонко намекая на более близкие отношения. Но он как  всегда в своей манере просто проигнорировал ее. С тех пор она «точила на него зуб».

- Да нет, он вообще вроде не пил, да и не гулящий, вспомни, как наши ребята про него всегда говорили.

- Да это точно, он за рубль в церкви удавиться!

- Тьфу! Не кощунствуй, о мертвых плохо не говорят…

- Я и не говорю, но если сволочь был порядочная, то этого не отнять. Мне его как-то и не жалко, общество ничего не потеряет без него. Даже больше тебе скажу, не было бы это обязаловкой, ни кто бы и не пошел, вообще бы не заметили, только дышать без него легче стало.

- Ох, Наташка как ты так можешь? Человек все-таки умер!

- Да он говорят, даже мать свою не похоронил, СОБЕС хоронил!

- Он не знал. А Виталь Виталич  наш скорбит.

- Конечно, кто теперь честных людей дурить будет.

- Слушай, он ведь машину свою недавно купил.

- Да вся черная как саркофаг или катофалк. Вот в ней то и преставился!

«Спросить, что ли о ком они говорят.  Кто же это у нас такая сволочь? Я и не знал, что Наташка кого-то больше меня может ненавидеть. У меня, кстати, машина тоже вся черная, даже салон черной кожей отделан, но что-то она мне саркофаг не напоминает!»

Он подошел, чуть ли не в плотную к ним, но бухгалтерши его упорно не замечали или не хотели замечать.

«Да пошли вы курицы!»- подумал он и перешел  поближе к группе менеджеров.

- Ну что скоро там гроб то уже приедет, - говорил Акимченко, втягивая в себя дым мальборо.

- Что помянуть уже охота? – отвечал ему Тарасов.

«Эти уроды точно ни чего не скажут. Просто постою послушаю.»

- Да я тоже чего-нибудь бы съел, - продолжал Тарасов,- Бл… хотел сегодня с утра на дачу мотонуть, шашлычки, девчонок позвать… пропал выходной и погода такая хорошая!

- Виталичь тебе мотонет! - Вступил в разговор Славка Воронов, - думаешь мне охота этого урода в последний путь провожать! Меня Катька сегодня ждет.

- Я бы на твоем месте, после того как он тебя перед шефом выставил,  вообще не пошел, - вставил Акимченко.

«Ага, значит, не я один к нему придрался!»

- Я бы и не пошел, но слышал, как вчера Виталичь всем официально заявил: «Присутствие всех обязательно»! – раздосадовано отвечал Славка.

- Тьфу, а то он не понимает, что без «официально» сюда хрен бы кто добровольно поперся бы!

- Ну почему? – потянул Тарасов,- посмотрите вон на того ханурика. Он даже плачет и, кажется  искренне.

- Глаза залил вот и плачет, - мрачно ответил Воронов.

- Это  Сергей Кравченко, - сказал Акимченко,- Говорят, у него сын умер, и жена потом свихнулась. Он у Н,,, денег на операцию просил, а он не дал.

- Да я что-то слышал, - отвечал Тарасов, хмуря брови, - а ты что его знаешь.

-  Секретарша рассказывала, когда он его пороги обивал, да вы тоже его видели, он через день у дверей стоял. Запил он потом. Странный не ужели после такого плакать можно, хотя может он о сыне плачет.

- Да о чем уж тут говорить, сволочь,  бог ему судья,- философски  пробубнил Воронов.

- Ленка еще рассказывала, он якобы, с какой то девицей жил, та  забеременела, он ее и выставил, она пошла аборт делать и померла, - продолжал Акимченко.

- Ленка твоя соврет не дорого возьмет! – возмутился Тарасов.

- Что соврет-то?! – обиделся Акимченко, - она ее знала, мир то тесен, фотку мне показывала. Красивая девка была!

- Вот урод! Надо было ему все-таки рыло начистить! – воскликнул Славка Воронов.

- Ладно, хорош, что теперь об этом говорить, - примирительно произнес Тарасов, - вон вроде везут!

«Секретарша рассказывала! Ваше какое дело! Рыло начистить! Завтра вас вообще в компании не будет, я позабочусь! Я стою около них, а они идиоты  меня не видят и обо мне говорят,  ослы! Денег не дал! Вот и дали бы. Господи, кого, в конце концов, хоронят-то?! Пойду к Виталичу, только без цветов не удобно, да ладно! Все-таки, какую же такую  сволочь хороним? И кто это, что я ни как догадаться не могу?»

Он резко развернулся на каблуках и нос к носу столкнулся с Замом.

- Ну что молодой человек выяснили, кого хоронят?

- Нет, к сожалению, - с раздражением в голосе ответил он.

- Ни чего скоро увидите, - опять с иронией отвечал Зам впиявив в него свои черные глаза.

- Пойду у шефа выясню. Только цветов не купили, - еле сдерживая себя чтобы не нахамить, произнес он.

- Да не переживайте Вы так! Ваш шеф обо всем позаботился, там столько цветов Вам хватит! – как-то весело и задорно просто прокричал Зам.

Он смутился, ожидая, что вот сейчас все начнут на них оборачиваться и смотреть с упреком, особенно Виталь Виталичь, но все как будто и ни слышали, ни чего или сделали вид, что не слышат. В это время действительно появился ритуальный автобус с гробом. Он медленно подъехал к воротам и остановился. Кладбищенские работники суетливо подволокли какую-то подставку, а потом вытащили гроб и водрузили его на эту самую подставку. Народ медленно направился к усопшему.

Зам потянул его за рукав. Он оглянулся. Зам смотрел на него серьезно и как-то даже сурово, но губы растянулись в еле заметной ехидной улыбке:

- Пора, - вкрадчиво и еле слышно произнес он.

Он раздраженно выдернул руку и решительно направился вперед.

- Идемте, - оглянувшись, сказал он, но зам уже куда-то смылся, как будто его и вовсе там не было.

- Тьфу! Страна идиотов! – в сердцах произнес он и пошел смотреть кого все-таки хоронят.

Он пробирался сквозь толпу плотно обступившую покойного, чтобы по возможности встать рядом с шефом, который стоял у изголовья. Как он понял из разговоров, усопший был хоть и сволочь порядочная, но не безразличен для Виталича, поэтому следовало его поддержать и показать, что  тоже глубоко скорбит, а цветы… не чего скажет, что новый зам не в своем уме и так и не дал ему их купить. Но вот он, наконец, оказался за спиной у шефа:

- Виталий Витальевич, - зашептал он так, чтобы тот его услышал,- Виталий Витальевич, примите мои искренние соболезнования.

 Но тот его не слышал, хотя и шептал он практически ему на ухо.

- Виталий Витальевич! Какая потеря для нашей компании! Я так…- и тут слова застряли у него в горле, а на лбу выступила испарина. Его взгляд упал на покойного. Он зажмурился и потряс головой, потом снова открыл глаза и О УЖАС! Волосы на его голове зашевелились, а ноги стали ватными.  В гробу лежал он сам, а ветерок весело теребил его белокурые кудри.

- Виталий Витальевич! – истошно завопил он. – Виталий Витальевич!

Но тот его не слыша, продолжал молча стоять у изголовья.

Тогда он попытался просто растолкать всех, чтобы его заметили, наконец, чтобы прекратили эту комедию, этот бред. Но вдруг как-то сам оказался у изголовья  своего собственного тела, а все вокруг продолжали стоять на своих местах, упорно его не замечая.

«О Боже, что здесь происходит?» И тут его взгляд упал на стоящего с противоположной стороны гроба Зама. Он хитро подмигнул ему и приложил к губам палец. А потом, медленно растягивая каждое слово, произнес:

- Я же говорил, что Ваш шеф обо всем позаботится и цветов Вам хватит!

Все поплыло перед глазами.

Он отдернул лицо от окна. Ноги и руки его дрожали.

«Это сон, все сон! Ужасный сон! Такого просто не бывает! Ужасные глюцинации. Я сейчас медленно выйду на лестничную площадку, а потом на улицу».

Тишина вокруг него становилась все более осязаемая, глубокая, страшная, тягучая. Тишина, которой он ни когда не слышал, не чувствовал, она проникала сквозь все клетки его тела, все ближе и ближе подбираясь к его душе, заполняя ее. Сдавливала тоской, убивала, уничтожала, то, что уже было мертвым.   Шатаясь, он добрел до коридора. В страхе, отшатнувшись от черного зеркала, чтобы его чернота не выплеснулась и не залила его смолой мрака,  дрожащей рукой дотянулся до ручки входной двери и медленно открыл ее, потом также очень медленно перешагнул порог и снова оказался в своем коридоре, а за спиной захлопнулась дверь.

Окончательно потеряв самообладание, он упал на колени и  зарыдал:

- Нет, нет! Что же это со мной происходит? – причитал он, обхватив руками голову и качаясь из стороны в сторону, - Такого не бывает! Я же нормальный человек! Я не сумасшедший! Я не мог видеть себя в гробу!

И тут в  голове, где-то в центральной ее части он отчетливо услышал хриповатый мужской голос.

-«У каждого свое наказание, свой АД, свой  собственный АД, который каждый день своей жизни он складывал для себя по кирпичику, ад который   останется с ним на всю бесконечную вечность.  И  прощение просить там бессмысленно, его не будет, и отпущения грехов тоже не будет, ибо просить уже не у кого и отпускать не кому».

 

- Нет! Нет! А суд? как же суд? Вы же говорили про суд?  Я же мог, я должен был оправдываться, защищаться, я же мог раскаяться!

И тут он понял, и от этого понимания его захлестнула бесконечная волна ужаса и отчаяния.

Этот последний день, всплывший в его памяти, и был СУД!…

Перед ним была вечность, вечность в которой, уже не будет конца, вечность, где его уже ни кто не услышит, где не перед кем будет раскаяться. Вечность, где разверзлась в душе бесконечная пропасть тоски, такая же черная и глубокая как его зеркала. Вечность вечных мук, мук в своем аду, аду который он готовил себе всю свою жизнь…