Нет повести печальнее на свете.

Фрагменты фотографии одного класса.

1. Нет повести печальнее на свете…

1. Жаркая скука.

Хуже всего, наверное, когда жарко, да плюс ко всему ещё и скучно. Хреново, одним словом. Солнце слепит с такой силой, что не спасают даже очки, несмотря на то, что они солнцезащитные. И вообще – «Голова не пролазит в стакан…» Цитата. Откуда? А вот. Секрет для непосвящённых, а посвящённые пусть тихо радуются.
«Томик» Достоевского уже «достал». А что делать? После успешной сдачи выпуск-ных экзаменов за девятый класс была одна дорога – десятый. Вот и готовлюсь.
В городе холодное пиво, а здесь – Достоевский, скука, жара, да ещё спасительные си-гареты, благо,  мама укатила на симпозиум, сынуля (это я, если вы не поняли) может ото-рваться. Смачный щелчок и окурок летит куда-то далеко по пляжу.
- Гринписа на вас нет, молодой человек. – Кто-то пахнущий как-то слащаво – умиро-творённо опускается рядом, постелив предварительно полотенце.
- Какого писа, простите? – Я чуть – чуть опускаю очки, чтобы разглядеть нарушителя спокойствия. Глаза голубые, улыбка чуть с ехидцей.
- Не смотри так пристально – дырку просверлишь. – Голубоглазая незнакомка звонко смеётся и с удивлением смотрит на книгу, лежащую у меня на коленях. – Достоевский? В такую жару?
- Простите, «Философию в будуаре» не захватил. – Мне уже как-то неуютно стано-вится от присутствия жизнерадостной голубоглазой блондинки.
- Не хами. – Она протягивает руку. – Александра. Можно Саша.
- Александр. Можно Шурик. – Ничего больше не оставалось, как потрясти пляж гром-ким взрывом хохота.
Уже полегче… Вода во время жары всегда действует успокаивающе и сейчас, после погружения в прозрачную синь озера, мы блаженно развалились на песке.
- Нет, а всё-таки, почему Достоевский? – Саша не открывает глаза, блаженно растя-нувшись на солнце, она даже не поворачивает головы в мою сторону, но по интонации… по интонации я чувствую, что сейчас не отхамиться и не отшутиться.
- Всё очень просто. Школьная программа.
Десятый класс?! – Она приподнимается и смотрит на меня не то что с интересом, но как-то нехорошо, честное слово. Ты серьёзно?
- А что? Слишком молод, или слишком стар?
- Нет, что ты. Просто я в этом году защитила диплом и поступила на работу в школу. И среди классов, в которых я буду работать, есть и десятый класс. Целых два.
- Да, кому-то крупно повезло…
- Это… Это хамство, или…
- Прости, это комплимент. Просто в школах сейчас очень мало молодёжи, в основном «стажисты», как их называет моя мама. А что ты будешь преподавать? Вы будете препо-давать. – Идиот. Обидел человека. Губы поджаты, сама вся невозможно сжалась.
- Русский язык и литературу. Зря ты так, Шурик. – Вот это самое «Шурик», сказанное как-то нехорошо, и убедило меня в том, что я не прав по отношению к человеку, едва зна-комому, но человеку. – Саша удаляется не так чтобы быстро, но я ещё долго соображаю, смотря ей вслед, что человека, вот этого, полу знакомого человека, необходимо как-то ос-тановить.
- Сашка, хочешь кофе? – А на термометре + 34 по Цельсию.

2. Звёздные беседы.

Зудит комарьё. Наступила прохлада, о которой так долго мечталось. Саша сидит в кресле на веранде, сложив ноги по-турецки, и смотрит на садящееся солнце. А я любуюсь. Какая-то она складная, что ли. Есть красивые, а есть такие, при разговоре о которых не говориться о красоте, а говориться о складности. Красота и стройность подразумеваются сами собой. Саша и есть складная, на мой взгляд. В ней какая-то лёгкость, свежесть, что ли…
Мне бы жизнь прожить
Просто так, без слёз.
Мне бы полюбить
Ту, что среди звёзд.
Я бы ей пропел
Свой полночный блюз,
А она в ответ:
«Жди, я не вернусь».
Так и проживём –
кто-то среди звёзд.
Лунный водоём
Имя произнёс.
Мне не прошептать
Имя среди звёзд.
Раньше лягу спать.
Выход очень прост.

- Это твои стихи? Слушай, они действительно красивы.
- Верю, как специалисту.
- А как человеку?
- Ну, наверное… - Я протягиваю Саше чашечку кофе и усаживаюсь в кресло, блажен-но закурив. Отчего-то по вечерам очень хочется курить.
- Знаешь, только почему оно такое грустное? Извини, конечно, если я куда-то не туда лезу.
- Всё в порядке. Я бы не стал их читать, правильно? А грустные… Они рождаются та-кими. – Я усмехаюсь, вспоминая о некоторых «рождениях». – Знаешь, на экзамене по фи-зике я очень быстро подготовился, а потом сидел, дожидаясь своей очереди отвечать, и что-то рифмовал, уже не помню что. Я даже не заметил, как подошла завуч и через плечо читала то, что я творил.
- Ну это же нечестно, по крайней мере. Там же могло быть что-то личное. – Саша явно возмущена, а мне весело.
- Да всё в порядке. Все мои стихи идут через неё. Ольга Михайловна работала в на-шем классе года три, как литератор, а потом вот ушла на административную работу. Она и пробовала «научить» меня писать стихи. Помню, как в пятом классе у меня что-то не получалось, и я разревелся. А она села рядышком и тоже заплакала, так ей за меня было обидно.
Последнее, скорее всего, Саша уже не слышала, или не слушала. Она ВСЯ в звёздах. Как-то быстро потемнело и даже слегка похолодало, что очень странно. Я накидываю на Сашу плед и тоже смотрю на звёзды. Её «спасибо» слышится как будто издалека, оно до-носится неестественно. Что Там, на этих звёздах, за этими звёздами?  Сидит кто-нибудь на загородной даче и смотрит на планету Земля, думая о том, Что ТАМ. Так и живём, не зная, не видя, не чувствуя друг друга. Грустно всё-таки.
-Сашка, поздно уже, наверное.
- Тебя потеряют?
- Нет, я одна здесь.
- Тогда твоя очередь готовить ужин, я тоже один.

3. «Какой-то сезон дождей…»

Звенит на всю катушку «Чайф». Моя любимая мелодия с какого-то из «Оранжевых настроений», носящая символичное название «Сезон дождей». Вот уже четвёртый день льёт дождь. Четвёртый…
Что-то сломалось внутри меня за эти четыре дня, или, скорее, наоборот – наладилось. В общем – произошло изменение внутри меня. Я стал чаще браться за гитару, каждый день гладко выбриваюсь, в свои-то пятнадцать акселератических лет,  а Саша – она все эти четыре дня рядышком, здесь, со мной. Действительно СО МНОЙ. А я С НЕЙ. Так уж сложилось.
Ненавижу фразу «заниматься любовью». Не знаю даже почему. Нет, я не спорю, есть какой-то сексуальный опыт, но ЭТА фраза меня коробит. Любовью надо жить, а не зани-маться. Вот и живу, вернее, ЖИВЁМ.
Всё как-то неожиданно, не то что спонтанно, но всё равно… А в принципе – лишь бы было хорошо. ЕЙ. МНЕ. НАМ. Опять это будущее время, столь ненавистное мной. Равно как и частица «бы». Всё итак хорошо. Сейчас. А дальше – Жизнь.
Дождевые капли убивают грусть.
Сна уже не будет – можно покурить.
Я своему детству крикнул: «Не вернусь!»
Без него так трудно будет мне прожить.
Но ведь жить-то надо! Снова будет грусть.
Мы её прогоним, веришь ли ты мне?
Я своему детству крикнул : «Не вернусь!»,
Чтоб забыться в новом, уже взрослом сне.
Да и сейчас, видимо, тоже жизнь. С пьянящим ароматом кофе, вокалом Шахрина, бу-квально на надрыве, и мной, сидящим ранним дождливым утром на веранде. Жизнь в Са-ше, сопящей в подушку, жизнь в её будущем десятом классе, которого она безумно боит-ся, также безумно его ожидая. Жизнь в моём десятом классе, по которому я тоже безумно соскучился. Жизнь вот в этой дождевой капле, упавшей на огонёк мой сигареты.
Я не хочу думать  знать о том, что будет ПОТОМ, когда закончится дождь, мы уедем в город, начнётся учебный год. Зачем? Лишь бы было хорошо, о чём я уже говорил. Изме-ниться ли что-нибудь? Наверное, но не хотелось бы кардинальных (вот словечко то!) из-менений, в том смысле, чтобы не разбежаться двум Сашкам…
- Я просыпаюсь, а тебя нет… Нельзя так пугать, Сашок. – Саша неслышно появляется из домика и обнимает меня, всё такая же – пахнущая летом, свежестью, любовью.
- Извини, я вот покурить выбрался. Дождь, видимо, не перестанет.
Всё равно хорошо! – Саша потягивается и садится у меня в ногах. – Пусть себе идёт. Только ты не иди никуда, хорошо? А то я тебя потеряю и буду плакать, как маленькая. – А в глазах у неё слёзы. Чёрт возьми, откуда берутся такие нехорошие мысли? Всё же хоро-шо. Я сижу здесь. Я рядом.
- Сань, перестань. Откуда нехорошие мысли и такие же нехорошие предчувствия? Я же вот он, рядышком, никуда не делся. – Я целую её, закрыв глаза, настолько мне хорошо рядом с Сашей, а она в слёзы.
- Прости, - Саша дрожащими пальцами достаёт из пачки сигарету и неумело щёлкает зажигалкой. – Просто я уже достаточно много людей потеряла в этой жизни, и если я ещё потеряю тебя…
- Сань, перестань.
- Молчи. Потом, может быть, я ничего бы тебе и не рассказала. Я ведь даже замужем была. На втором курсе вышла замуж, а потом, через два месяца его забрали в ар-мию…Будь она проклята, эта Чечня…И ребёнок должен был родиться, я бы его вырасти-ла, но беда, сам знаешь, одна редко приходит. Если бы не девчонки и преподаватели, ни-когда бы не закончила института.
- Саня… - А что говорить? Я сам чуть не плачу. А молчание, скорее всего, очень мо-жет помочь Сашке сейчас. Так вот и молчим. Молчим долго. Каждый думает о другом. Я о Сашке, она, скорее всего, обо мне, или о муже и не родившемся ребёнке. Тяжело. И эту тяжесть нужно нести.
- Сашк, поехали в город, а? Мне надо в институт заехать и к Алёнке заскочить. У неё недавно малява родилась, а я на правах будущей крёстной матери обязана её навещать. – Сашка уже не плачет, а улыбается, но не той светлой улыбкой, как раньше, а какой-то из-мученной, взрослой, что ли.
Ну, в город так в город. Меня там тоже, наверное, потеряли.
Сборы недолги. В электричке опять продолжается молчание, но оно уже несколько другое, чем там, на даче. Это молчание уже хорошее, доброе, что ли. Саша положила го-лову мне на плечо и смотрит не куда-то определённо, а просто сидит с открытыми глаза-ми.
- Сань, ты, наверное, сам не осознаёшь, как ты мне дорог.
- Я пытаюсь.
- Не надо, всё итак хорошо. – Она закрывает глаза, но не спит, а о чём-то задумалась.        

4. Нервы, сжатые в кулак.

Лучше бы мне не ехать в город… Мы с Сашей должны были встретиться в центре го-рода в пять часов, а сейчас уже восьмой, и я сижу на кухне в своей квартире и тупыми, ничего непонимающими глазами смотрю на Аньку, сидящую напротив меня.
За те две недели, что меня не было, события в городе разворачивались не менее ин-тенсивно, чем в кино. Вот сейчас Анька уже четвёртый час мне обо всём рассказывает, а я всё перевариваю, «фильтрую», что называется.
Был у меня лучший друг… Да, теперь уже, действительно, был… Завтра похороны.
- Никто ничего толком сказать не может, или не хочет. – Анька всхлипывает и с ос-тервенением тушит сигарету в пепельнице.
- Ольга как?
- А никак. Из-за неё всё  случилось, скорее всего. У них же не ладилось что-то в по-следнее время. Она решила вернуться в свою старую компанию, а Влад бросился за ней следом, благо ничего не соображал – пьяный был, а может просто на нервах.
Есть такое состояние аффекта.
Вот-вот. Он прибежал, а Ольги уже нет.
- В каком смысле?
- В любом… Передозировка – обычное дело для той компании. Сколько он с этой за-разой промучился…
- Драку он затеял?
- Скорее всего, ты же его знаешь.
Так вот и живём. Утром – одни слёзы. Вечером – другие. И я на своей уже ненавист-ной кухне. Ненавистной от этого бреда, который вокруг – был человек, любил, и нет человека.   Всё очень просто и очень банально. Одна лишняя доза зелья. Один точный удар ножом. И всё.
- Саня, как жить дальше? – Анька уже давно не плачет. Она сидит на подоконнике, стряхивая машинально пепел на линолеум.
- Я не знаю, Анечка. Жить. Любить. Быть счастливыми самим и делать счастливыми других.
- Других! – Кривая улыбка. Та улыбка, которой боялись все в классе, зная, что дальше последует либо удар, либо грязная ругань.- Я надеюсь, что Ольга была счастлива.
- Не будь стервой. Она же очень изменилась под влиянием Влада, все говорили об этом.
- Все говорили, а я, идиотка, завидовала. Сань, прочти что-нибудь, а? Я соскучилась по твоим стихам.
- Не сегодня, ладно? Как-нибудь в другой раз.
- Знаешь, когда я узнала об этом, я сразу вспомнила восьмой класс, когда Ольга Ми-хайловна писала с нами сочинение о счастье. Помнишь?
- Конечно. Все сочинения сохранены, лежат у неё в столе, она ими безумно дорожит. Перед очередной проверкой она перечитывает их, говорит, что они дают ей сил для рабо-ты.
- Мы тогда были ещё такими глупенькими.
- Не только. По её словам, мы были очень искренними.
- Откуда такая осведомлённость? – Анечка усмехается уже не кривой улыбкой, а ка-кой-то доброй, обычной для неё.
- Я иногда заглядываю к ней в кабинет, она до сих пор редактирует мои творения.
За окном уже звёздная ночь. Господи, какая-то звёздная болезнь! С этими светилами слишком много связано для меня. Как мне разобраться в этих звёздах, в своих-то пятна-дцать лет? Ну почему всё именно так, почему ИМЕННО ТАКОЙ РАСКЛАД? Не знаю… А кто знает? Александра? Саша… Сашенька…
Анечка уже давно спит, или притворяется. Мне, я точно знаю, не уснуть. По крайней мере, сегодня. Сейчас. Я знаю точно, что сейчас не хватает рядом мамы. Она бы поняла, успокоила, что ли.
Что будет завтра? Через неделю, когда уже нет рядом Влада и Ольги? Друзья всё-таки… Так и останемся ими. В этом я могу поклясться, хотя бы себе. Аньке, которая очень дорога. Саше… Сашеньке, с которой неизвестно что. Если мы разминулись надолго (ненавижу это слово «НАВСЕГДА»), то очень плохо. Ни адреса, ни мобильника, ни – че – го. Я даже не знаю, в какой она школе будет работать…
- Я всё знаю, можешь не разгонять табачный дым. – Мама появляется как-то незамет-но, неслышно. Или я до такой степени задумался, что… Мама… Спасибо тебе, родная, спасибо, милая, неужели ты меня услышала.
- Привет, ма. Извини, мы тут с Анюткой… - Пытаюсь быстро-быстро смести пепел со стола, чувствуя, что попался, но думая совсем о другом.
- Да уж видно, что лёгкие одного человека физически не вынесут такой нагрузки. – Мамин поцелуй приятно обжигает щёку, её волосы по-детски щекотно прикасаются к ушам, а из глаз моих хлынули настоящие, уже недетские, слёзы… Спасибо тебе, мамуля… Мне так тебя не хватает, мамуля, с твоими командировками. Я уже большой боль-шой…ребёнок…

5. Кода.

Как я себя иногда ненавижу, кто бы знал! Вернее не себя, а свой организм. Что же с ним такое происходит? В самый нужный, самый ответственный момент – сбой.
 Тогда, на похоронах, я, естественно, простыл. Как я рвался на дачу! Привёл все аргу-менты «за» и «против», почему мне нужно ехать на дачу. Рассказал о Саше всё – толку никакого. Мама взялась за меня очень круто, не зря ведь она медик. Спасибо, Анютка вы-ручила – ездила раза четыре на дачу – естественно, безрезультатно. Потерял я человечка по имени Сашенька…
Вот и осень шуршит по подоконнику. Кленовые листья как паутинки окутали асфальт, по которому мы с Анюткой не спеша идём в школу. Линейка и всякая дребедень уже надоели за девять лет. Сегодня мы впервые идём в школу без Влада и Ольги. Тяжко… Последний перекур перед борьбой за знания, а дальше – дальше будет видно. Изменения, конечно, будут, Ольга Михайловна сказала, что литератор у нас новый, а ей, уставшей на новой работе, ещё и десятый класс просто физически не потянуть.
Крыльцо знакомой до каждой щёлочки, трещинки школы. Там будут сочувствующие взгляды одноклассников, учителей. И наше с Анюткой молчание. Говорить-то особенно нечего. Наговорились уже.
Первый в среднем ряду. Моё законное место класса с пятого. Моё и Влада. Анютка спокойно присаживается рядом, зная, что я возражать не буду. Сроднились ещё больше мы с этим человечком, хотя, и не были никогда далеки друг от друга.
Обмен летними впечатлениями, первый школьный звонок. Когда входит Ольга Ми-хайловна, я спокойно разворачиваюсь к ней лицом и… честное слово, готов провалиться сквозь землю! Сашка! Сашенька! Саша…
- Доброе утро, друзья мои. Позвольте Вас поздравить с началом учебного года и пред-ставить нового преподавателя литературы. Александра Яковлевна, знакомьтесь, это тот самый 10 «А». Я думаю, что вы поладите. Всего хорошего. – Она ласково приобнимает Сашу и, улыбнувшись, качнув нам на прощанье головой, выходит из класса.
Несколько слов о себе, далее о литературе нового времени, хронологические таблицы – всё безумно интересно, но, я чувствую, сейчас даётся Сашеньке тяжело. Вот он, первый в среднем ряду, а вот и она, вещающая о великой русской литературе.
Боюсь лишний раз приподнять голову, просто поднять глаза, усердно делаю вид, что всё очень тщательно записываю в тетрадь.
Сашенька, как мне тебя не хватало! Как нам друг друга не хватало…
Домой ухожу раньше всех… Ещё три урока впереди, а я домой, сославшись на голов-ную боль. Надо всё передумать, тщательно разложить по полочкам. Нет повести печаль-нее на свете, чем фильтр догоревшей сигареты… Нервно закурив, сижу на кухне. Дальше то что? Опять «Жизнь продолжается»? Почему бы и нет? Пусть будет всё как будет.

2. ТЕЛЕФОН

Я НЕНАВИЖУ ЛЕТО… Не шибко люблю веселье. Почему – сам не знаю. Видимо, натура у меня такая.
Я очень люблю осень. Такую осень, как сейчас. В нашем 10 «А» куча изменений, меня это прикалывает. Плохо одно – нет рядом с нами Влада и Олюшки… Так уж случилось… Анька ходит сама не своя – переживает. Поговаривают, что у них с Владом там что-то было, хотя, возможно, сплетни. Санёк тоже изменился за лето – как-то возмужал. А в целом – у нас классный класс!
Я люблю осенние дожди, когда ты шлёпаешь мимо осенних луж, рассматривая в них отражения. Но люблю я её не как явление природы, а как что-то одушевлённое, живое су-щество.
Знаешь, мне порой кажется, что у осени есть душа. Она такая же широкая и открытая, прямо как у меня.
Сидишь бывало у Сашеньки на литературе, а за окном – ветер гонит листву. И этот ветерок  будто поёт. Порой слышится «Богемская рапсодия» «Queen», порой «Yesterday» «Битлов» - по настроению. Я не знаю, может это и не нормально, с точки зрения психоло-гии, но мне нравится. А на физике вот не до ветра. Знай, решай себе задачи – не до роман-тики тут. На физике Базаров прав: «Один химик достойнее двадцати поэтов». Нигилист, блин…
А мне так проще. Проще не замечать того, чего я просто не хочу замечать. Всех этих подонков с «планом» в кармане, предвыборной трепотни по телевизору. Говорят, что нельзя жить вот так – быть безучастным ко всему. Но ведь я живу! Стараюсь вовремя всё выучить, дома тоже всё пучком, скоро пойду на подготовительные курсы в Политехниче-ский. Я живу!
В горле немного першит… Стал баловаться сигаретами. Не так, чтобы курить серьёз-но – а почуть-чуть. Сначала даже понравилось. Когда родители на работе в ночную смену – сижу на кухне с магнитофоном, сигаретами и томиком Ахматовой. Это уже Сашенька посоветовала. Она нам часто её читает, утверждая, что в 11-м классе нам будет уже да-алеко не до поэзии. Наверное, она права.
Я не хочу отдаляться от того общества, в котором живу. Не то что быть как все, а иметь свою точку зрения на всё. Я не умею одного – презирать и ненавидеть. Может по-этому я такой «человеколюбец»? В каждом человеке есть что-то плохое, но ведь и ХО-РОШЕЕ ТОЖЕ ЕСТЬ! То хорошее, за что можно полюбить даже подонка.
Дождик… За окном опять дождик. Накинув куртку, я иду на улицу, чтобы опять на-сладиться этим милым дождиком, которого давно ждал.
Я шагаю прямо по лужам. Понимаю, что это чревато простудой, но Я ТАК ХОЧУ!
Я шлёпаю по зеркалу луж, и их осколки, как души людей, разлетаются во все стороны в форме брызгов, младших братьев дождевых капель.
Я промок… Я промок насквозь и не замечаю, как подхожу к своему подъезду, в кото-ром, как всегда, вывернута кем-то добреньким лампочка.
Куртка уже сохнет в висячем положении над газом, я, закутавшись потеплее, сижу на кухне и слушаю «Кино». Когда я впервые услышал «Звезду по имени Солнце», Цоя уже не было в живых. А мне так понравились его песни…
У меня есть телефон. Не модный мобильный, а обычный – древний, не кнопочный, а с вертушкой. Чёрненький такой. Я уже начинаю забывать, как он звенит. Может сломался? Да нет, воде гудит. Просто никто не хочет звонить – вот и всё. Я тоже не хочу звонить. Да и кто может позвонить? Кто-то из класса? Только сегодня виделись.
Да… Хорошо бы кто-нибудь позвонил… Люди, вы что, все повымерли что ли? Люди! АУ!
Ну и чёрт с вами, люди…
У меня есть телефон. Такой чёрный с вертушкой. Стоит в коридоре и пылиться…

3. ДОЖДЬ.

Говорят, что дождь – это чьи-то горькие слёзы. То ли Зевса, то ли ещё кого из Бо-гов….
Анечка не верила в это. Не верила, наверное, потому что разучилась плакать классе в четвёртом. А после истории с Владом – слёз больше нет. Когда получила первую пощёчи-ну от матери хотела заплакать, да не смогла. Просто собрала сумку и ушла из дома. За что ударила? Об этом давно не помнят ни та, ни другая. Как поговаривает Игорёк: «Это было давно и неправда».
Неправда… А что тогда правда? Пустота в душе, которую кроме Влада больше никто не заменит? Сашка вроде пытается помочь, он настоящий друг, но у него сейчас другие заморочки. Грозящие на будущий год выпускные и вступительные экзамены? Пустота после выпускного вечера, на котором «все друг другу рады»? Этого не знает никто. Ни мать с отцом, ни Игорёк, ни она сама…
Дождик так и не перестаёт… «Третий день с неба течёт вода, слишком много течёт воды…»
Анечка сидит на столе, перебирая струны гитары, когда в комнату входит отец.
- При-ивет – она улыбается не натянутой, а своей самой настоящей улыбкой, которую все видят очень редко. Улыбка для избранных. Для матери улыбка совершенно другая, дежурная.
- Ну, привет, дщерь, коли не шутишь… Ты чего одна? – отец устало опускается в кресло.
- Не знаю. Одной лучше, - Анечка ставит хитроумный аккорд на гитаре, доставляя этим отцу удовольствие,- видеть никого не хочу. Устала чего-то.
- Просто я знаю, что тебе одной нельзя находиться. Я же не мама, я тебя насквозь ви-жу.
- Ты хочешь сказать, что я тебя обманываю? – Анечка вешает гитару на гвоздик, по-дозревая, что предстоит какой-то серьёзный разговор.
- Да не нервничай ты, ради Бога! – отец обнимает Анечку. – Я же не хотел тебя оби-деть.
- Ага. «Я не хочу печалить Вас ничем». Так у классика?
- Вроде… Кстати, о классике, как в школе дела?
- Ну как… У старосты класса не может быть плохих оценок, сам понимаешь. Я ушла на каникулы с чистой совестью и без единой тройки в дневнике. – Анечка, еле сдерживая слёзы, кладёт голову отцу на плечо. – Папик, ну будьте же людьми, не уезжайте, а?
- Нельзя, Анечка, никак нельзя. Ты же знаешь, что это важная командировка, нас там ждут уже второй месяц. Ты ведь не такая маленькая…
- А за окном дождик, притом сильный, значит – погода нелётная – и откуда в голосе столько надежды взялось?
- Анечкин, мы же на поезде…
- Ну и чёрт с вами! Напьюсь до чёртиков и на панель пойду! Будете знать, как ребёнка одного оставлять… - Анечка перебирается со стола на подоконник и прижимается носом к холодному оконному стеклу.
- Никто тебя одну не оставляет. У тебя же всегда гостей полон дом, Маринка часто приходит, да Игорь обещал почаще заходить.
- Ты что, пап, уже прочистил ему мозги? Кто-то за меня что-то решает. Ор-ригинально, ничего не скажешь. А я вот возьму и выставлю его за дверь, назло тебе, назло всем вам – в голосе опять плаксивые нотки, и откуда только подлые берутся, в самый не-подходящий момент?
- А может быть назло себе? – Отец, старый - добрый  папка,  как в детстве проводит ладонью по щеке. Как в детстве, когда только и делала, что пыталась не реветь…
- Олег, тебе не кажется, что мы можем опоздать на поезд? – Мама возникает на пороге комнаты как всегда неожиданно.
- Езжай, Олег, езжай. Не бойся, я плакать не буду. – Анечка прикрывает глаза и при-слоняется к холодной стене.
- Ты что это себе позволяешь?! Как с отцом разговариваешь, я тебя спрашиваю?!
Опять этот крик, к которому за пятнадцать лет жизни можно уже привыкнуть. Досчи-тать про себя до десяти, выпустить из себя всю злобу, а потом уже разговаривать.
- Я вполне нормально разговариваю, мама, даже шутить изволю. Настроение несколь-ко паршивое, но это скоро пройдёт. А вот провожать я вас не пойду – у меня нет никакого желания, и зонтик гикнулся окончательно. И вообще – я безумно хочу спать.
Щелчок плеера, аккорды и вокал Арбениной – Анечка почти сразу проваливается в сон, только прислонив голову к подушке.
Темно… Интересно, ночь или ещё вечер? Или просто темно? Игорёк сидит за столом и с умилением смотрит на Анечку.
- Привет предпринимателям – от резиновой улыбки болят кости лица… А кто знает, что она резиновая, ненастоящая…
- Ничего ты поспать, подруга. Я уже успел пару дисков нарезать и по Интернету погулять.
- А нечего мою машину эксплуатировать! – Анечка щёлкает его по носу и тянется к выключателю.
- Не надо, Аннушкин, давай просто посидим в темноте. У меня и винишко есть. Лёг-кое.
- Игорёк, почему всё так плохо? – Вино немного приторно, да и без него как-то не-уютно.
- Что именно? Тебя что-то не устраивает? – Игорёк тянется, чтобы поцеловать, но Анечка отклоняется.
- Не надо, Игорёк, мне всё это надоело.
- Что… надоело? – Вот уж умеет этот парень удивляться! А может просто прикидыва-ется?
- Всё. И ты в том числе. – И откуда только силы и слова берутся? Может, действи-тельно – до такой степени всё опротивело?
- Не по-онял…
- А я, знаешь, всё давно поняла, - перебор струн гитары всегда успокаивал,- вот хо-дишь ты, такой же, как все эти притырки бритоголовые. Кожаная, притом по-настоящему кожаная куртка, газовый пистолет с лицензией в кармане. И постоянно чего-то доказыва-ешь, сам не зная кому. Тебе самому это всё не надоело? – Счёт до десяти про себя, чтобы на крик не сорваться.
- Я тебя не пойму, Аннушкин, что-то не так? Ты только скажи, ведь ты же знаешь мои возможности!
- Да, я знаю твои возможности, и потихоньку узнаю твою душу. Игорёк, зачем тебе малолетка, а? Ведь десять лет разницы!
- Заткнись!
- Чуть позже, ладно? Ты получил всё, чего ты хотел, теперь уматывай. Ведь перспек-тивы –то нет. Я любви хочу, понимаешь? Пусть и маленькой, бедненькой, но своей, а не большой, богатой и по привычке.
- Тебе сейчас по морде съездить, или когда протрезвеешь?
- Попробуй… - Кулачки сжимаются уже сами собой. – А трезвела я последний раз по-сле похорон Влада, и хватит на эту тему. Игорь, уйди, а? Совсем уйди – Ну, всё, расклеи-лась железная Анечка. Слёзы так и хлынули…
- Я тебя понимаю – Игорёк же натянул куртку, - но знай: твоим однокашникам не по-здоровится – я узнаю, кто там позарился на чужое. Ты моя девчонка, понимаешь?!
- Была… Я с августа как щенок, брошенный под забором. Ничего, может кому ещё пригожусь.
- Ладно, Аннушкин, я понимаю, у тебя депрессия. Тебя сейчас лучше не трогать, я по-том зайду, ты просто утомилась…
- Да от тебя я утомилась, как ты понять не можешь?
Дождь… Как она его всё-таки любит, этот самый дождь. Он плачет тогда, когда ты уже не можешь, а может просто – не в силах. Вот не умеешь и всё тут…
Говорят, что дождь - это очень горькие слёзы. То ли Зевса, то ли кого ещё из Богов. Но только не Анечки. Она ещё пока не Богиня, а плакать давно уже нет сил.
Говорят, что дождь – это чьи-то горькие, просто очень горькие слёзы. Самые настоящие. Дождь – это слёзы…