Неотения

(повесть в рассказах)

ПУСТЫНЯ

Песок времени в песочных часах – это всего лишь малая часть от бескрайней и непонятной женщины. Она и горяча и холодна, она смерть и жизнь, но все равно – это она.

День. Жара такая, что можно жарить яичницу, достаточно поставить сковородку на пылающий жёлтый ковёр и разбить яйцо. Сухой ветер бросает в меня песок, который засыпает глаза, рот, нос, карманы, но, несмотря на всё это сопротивление, моё движение продолжается. Я начинаю медленно сходить с ума от её горячих объятий, она наслаждается мной по капле, смакуя каждый глоток. Воды почти не осталось.

Ночь. Холод пробирается до самых костей. Ночью движение обретает направление и хоть какой-то смысл, который заключается в поисках нагретых убийственным солнцем камней. Месяц освещает меня и какие-то тёмные пятна в серебристом море песка. Ускоряю шаг и почти бегом добираюсь до ещё горячих, неизвестно как здесь оказавшихся, осколков гранитной породы. Прижимаюсь к ним и тихо плачу без слёз, воды больше нет, только чувство любви к ненавистной бескрайности плещется во мне.

Утро начинаю с того, что слизываю с уже остывших валунов капли росы – этой влаги не много, но достаточно, чтобы смочить потрескавшиеся губы, пересохшее горло и, может быть, продлить жизнь ещё на один час.

Океан песка. В нем – не заслуживающая внимания чёрная точка. Это я, не способный больше двигаться. Надо мною море-небо и корабль-солнце. Но даже в эти, может быть, последние минуты моего существования она остается для меня загадкой, живущей по своим законам и не подчиняющейся даже самому времени. Её день может продолжаться неделю, а потом месяц – ночь. Самое же странное, это то, что хотя в ней и выпадали дожди, но, сколько я себя помню, она ни разу не зацветала полностью. Были лишь отдельные островки жизни, которые через некоторое время она поглощала, неудовлетворённая и вечно голодная.

Её власть – это я, её слабость – это я; – она внутри меня.

ВЗГЛЯД

Этот взгляд я увидел уже во второй раз:

Пустота.

Одиночество.

Отчаянье.

В памяти остается так много и через какое-то время новая информация стирает старую. Однако тот раз, когда я увидел этот взгляд впервые, отпечатался так, словно следы чьих-то ботинок на ещё не остывшем асфальте.

Это было летом. Жара в те дни стояла неимоверная, и единственным облегчением были короткие ночи, едва дышавшие прохладой.

Я был студентом, и это было как раз то время, ради которого, можно сказать, и учишься и ждёшь его всегда с нетерпением. Каникулы.

Пыль и духота города не отпускали меня. Не было денег. Днём я подрабатывал курьером на фирме, название которой забыл почти сразу после того, как уволился. Вечера же проводил с не разъехавшимися друзьями, и иногда по четвергам мы ходили на дискотеку. Почему именно по четвергам? а потому, что, несмотря на лето, в городе оставалось слишком много людей, так что в пятницу и выходные на танцевальной площадке было не протолкнуться. Однако даже не это было главной причиной, а скорее музыка, которая угнетала меня своей однообразностью. По четвергам же была дискотека «восьмидесятых».

Этот четверг ничем не отличался от других, которые мы проводили с моей дружной компанией. Миша пришёл с Галей, да и Андрей тоже был с какой-то новой подружкой. Мы с Сашкой, как всегда надеялись на то, что возможно сегодня сможем подцепить каких-нибудь девочек.

Народ подходил неохотно, поэтому на танцпол наша компания вышла первой. Ребят потянули их подруги, ну а мы с Сашкой поднялись из чувства мужской солидарности.

В темноте зала время прячется. Остаются только искусственный свет, переламывающийся и разбивающий зеркальной призмой, да музыка, которая заглушает разговоры. Не знаю, почему так получается, но именно тогда когда твой собеседник тебя не слышит и тебе приходиться кричать, чтобы он хоть что-то понял больше всего и хочется говорить. Пока я об этом размышлял, делая не замысловатые движения в такт музыке, то как-то не заметил, как оказался в толпе окружающих меня чужих тел и лиц. Не знаю почему, но я очень не люблю находиться в компании незнакомых людей, особенно в трезвом состоянии. Поэтому совершенно не удивительно, что меня потянуло к барной стойке, за которой уже сидел какой-то молодой человек.

– Сто грамм водки, – заказал я бармену и, непроизвольно оглядываясь по сторонам, увидел взгляд моего соседа, тот самый взгляд…

Я выпил и закусил. Прошло несколько минут. Я уж было собирался предпринять очередной марш-бросок на танцпол, однако слева от меня раздался голос:

– По сто пятьдесят абсента мне и моему соседу.

– С чего это такая щедрость? – поинтересовался я.

– Просто так.

– Может, просто не хватает компании?

– Да, нет, мои друзья сидят за тем столиком, – и он махнул рукой в дальнюю сторону зала.

– Может так же, как и я находитесь в поисках девушки? – предположил я, чтобы поддержать разговор со щедрым и словоохотливым собеседником.

– Да нет – ответил он.

– Ну, тогда я сдаюсь – сказал я, разводя руками

– Просто захотелось выпить с незнакомым человеком.

– Ну, тогда за ваше здоровье.

– И ваше.

Мы чокнулись, и зелёная жидкость, обжигая горло, потекла в желудок.

Больше мы с ним не говорили, а просто молча, пили. После третьей рюмки я встал:

– Ну что, я пойду?!

– Хорошо, – ответил он и крепко пожал мне руку.

Что его толкнуло к тому поступку, который он совершил, так и осталось для меня загадкой.

Дискотека закончилась раньше, чем мы рассчитывали.

В зале появилась милиция.

Какой-то молодой человек повесился на своём ремне в туалете. Говорили, что незадолго до смерти он поссорился со своей девушкой. Признаков насилия на его теле обнаружено не было.

Прошло три года.

Кладбище я не люблю, но всё-таки раз в год езжу на могилу деда. Есть что-то противоестественное в весне, которая приходит сюда. На могилах распускаются первые цветы. Птицы радостно щебечут. Голубое небо окрыляет своей новизной. И фоном ко всему этому – гнетущая тишина и кресты.

Вот тогда-то я и увидел этот же взгляд у женщины, которая сидела на скамейке и раскачивалась, словно маятник.

То же отчаянье.

Одиночество.

И пустота.

Я взглянул на заботливо ухоженную могилу, возле которой сидела несчастная. С надгробия, на меня смотрела фотография молодого человека, с которым я выпивал на дискотеке. А под ней надпись: «Из жизни ты ушёл мгновенно, а боль осталась навсегда».

НЕОТЕНИЯ

Меня разбудил звонок в дверь. Я посмотрел на часы. Двухчасовой сон не смог восстановить силы после пяти пар проведенных в университете. Я открыл дверь, за которой оказались мои школьные друзья. Мы, молча, обменялись рукопожатиями.

– Ты один? – спросил Игорь.

– Да – ответил я, протирая заспанные глаза.

– Что только проснулся?

– Да.

– Ты сегодня на все вопросы отвечаешь: «Да»?

– Да – ответил в очередной раз я.

– Слушай, ну если ты сегодня один, может мы у тебя зависнем?

– Да заходите уже.

Андрей, уселся в кресло перед телевизором и методично начал переключать каналы. Игорь развалился на диване. Я пошёл на кухню и поставил чайник.

Про то, что я остался на неделю один, не знал никто. Отсутствие матери не удивило ребят. Она часто работала в ночную смену и приходила только к утру. Сам не знаю, почему я им не сказал? Может быть, если бы они знали, то, скорее всего, остались бы ночевать, а именно сегодня мне хотелось побыть наедине с самим собой, своими мыслями и ещё с чем-то. Хотя, с другой стороны, я желал с кем-нибудь поговорить о том, что меня беспокоило.

Разговор как-то не клеился, мы всё не могли настроиться на общую волну, и по «ящику» ничего интересного не было.

– Может, за водкой сгонять? – предложил Андрей.

– Да, можно бы, – протянул Игорь.

Мы сбросились на общаг и Андрей, быстро обувшись, пошел в магазин.

Пока мы пили, говорить не хотелось. Через какое-то время Андрей и Сашка пошли в мою комнату. И я знал зачем. У ребят были старые компьютеры, и поиграть в новые игры они могли только у меня. Мы с Игорем остались на кухне. Как всегда бывает в таких вот случаях, когда ты пьёшь, в какой-то момент тебя или твоего соседа прорывает, и даже не смотря на то, что у тебя было плохое настроение и говорить не хотелось, ты все равно говоришь. Первым заговорил Игорь.

– Что-то ты сегодня без Гали?

– Да поругались.

– Что-то серьезное или как?

– Да так – неопределенно махнув рукой, сказал я – достала она меня. То горячая, то холодная. Неделю её уже не видел.

– Так позвони, чего ты?

– Не, не буду. Не хочу ни себя, ни её мучить. Я ведь её не люблю, наверное, а, скорее, влюблён, или просто – нравится. А ты знаешь, я врать не умею.

– Да кто тебя просит любить? Тебе ведь это не мешает с ней спать?

– Ну, не знаю… Ты понимаешь, хочется ведь не только секса. Сейчас секс сделали нашим культом. Революция сексуальная. К чему она на западе привела? Неотения кругом, ты понимаешь! Неотения – это когда личинка начинает размножаться и даёт такие же личинки, как и она сама. Половой акт – выполнение природной обязанности и больше никаких чувств и никаких обязательств, снова борьба за своё выживание.

– То есть ты хочешь сказать, что при коммуняках жить было лучше?

– Да причём тут коммунисты дело ведь не в режиме.

– А в чём тогда?

– В людях всё дело ты понимаешь, в людях, а потом уже в условиях. Тогда в начале девяностых, когда мы пошли в первый класс свобода и деньги затопили всю страну. То, что раньше запрещалось, стало доступным. И люди как сумасшедшие кинулись к древу познания и оборвали все до единого яблоки, а в итоге получилось еще хуже, чем тогда с Адамом и Евой. В этот раз из рая выгнали не родителей, а детей. И пока родители осваивали свободу и вкушали демократию, которая была извращена до неузнаваемости, старались завоевать место под солнцем для нас, мы были предоставлены сами себе. В то время было не до любви и воспитания, а в итоге получилось то, что получилось…

– У вас деньги еще остались? – спросил Андрей – может за пивом сходить?

Никто не отказался. Это стало последним, что я запомнил в тот вечер, дальше в голове остались только какие-то обрывки. Их было три: первый – как мы посадили на маршрутку Андрея, второй – как я довёл Сашку и Игоря до дома, и последний – момент перед тем, как я отключился у себя на диване под холодным одеялом.

Громкий и протяжный звонок в дверь заставил меня выползти из постели и найти тапочки. Голова не болела, но чувствовал я себя, как на корабле во время сильной качки. Хотя координация была нарушена, но я всё-таки, под непрекращающиеся звонки, кое-как натянул спортивные штаны и отправился выяснять, какая же сволочь припёрлась в такую рань. Вид у меня, наверное, был ещё тот, впрочем, это не сильно меня беспокоило.

Говорить я почти не мог, связки пересохли и потрескались, из горла вырвался только жалкий хрип:

– Кто там?

За дверью меня не поняли.

Что ж, придётся открывать.

Нет, я был не удивлён, а скорее огорошен, потрясён, поражён этим внезапным визитом.

– Галя?! – лицо моё озарилось радостной, хотя и немного искусственной улыбкой – Как же я рад тебя видеть! Зайдёшь? – несмотря на своё состояние, выдавил я поспешно.

И тут же, не дожидаясь ответа, схватил её за руку и практически затащил в прихожую, не дав вымолвить ни слова.

Длинные пшеничные волосы, высокий лоб, зелёные глаза, грудь третьего размера, а самое главное это то, то, что она никогда не отказывала мне. Все это легко можно было найти и у другой девушки, но зачем напрягаться.

– Миша? Ты вчера опять бухал со своими друзьями – спросила она.

– Ты просто так пришла ко мне? Или что-то случилось?

Голова её, пока я говорил, была опущена, но потом взгляд зелёных глаз, уставился на меня. Еле слышно она произнесла. «Я беременна».

Чёрные точки поплыли перед моими глазами. Всё окружающее стало каким-то размытым и, в конце концов, потеряло свои очертания. Звуки доносились с каждой секундой всё дальше и дальше. Колени подогнулись. Я должен был куда-то сесть и успокоиться. Самый страшный кошмар – это тот, когда ты хочешь проснуться, но знаешь, что уже не проснёшься. Вся стройная и вполне логичная картина мира взорвалась маленьким атомным зарядом, и передо мной теперь плыли её обрывки. Абсолютный ноль недостижим, но сейчас для меня он стал реальным до умопомрачения. Я всегда думал, что любое падение никогда не бывает до самого дна. Потому что даже падение учит тебя чему-то. К тому же с тобой остаются твои знания, умения, навыки – всё, чтобы снова подняться наверх. Но это было не падение, а неотения…

НАРКОМАНЫ

Жара. Не просто жара, а пекло. Наверное, в аду всё же жарче. Но я уверен, что когда его строили, если конечно строили вообще, стройка была точно такая же, как и эта, на которой я работаю уже вторую неделю. Работаю потому, что нужны деньги, а здесь их платят.

Зачем нужны деньги? Разве здоровье, угробленное здесь, не дороже? Пока мысли об этом не сильно тревожат меня, они проплывают мимо, то задевая хвостом, то своим скользким рылом. Задыхаешься и думаешь. Зачем нужны деньги? Чтобы потратить их, зачем же ещё?!

Жара, цементная пыль и запах стройки – непередаваемый, но запоминающийся надолго, он словно въедается в кожу, заполняя все её поры. Каждый день загораешь дочерна. Все мысли только о том, когда же всё это закончится, и я смогу оказаться в ванной. Но тот загар, который я заработал за день, остаётся в мыльной воде, а на следующий день всё повторяется снова. Первые несколько дней горло забивается пылью так, что ты то и дело сплёвываешь, но потом привыкаешь. В какие бы условия тебя ни поставили, в конечном счёте, время решает всё, и ты незаметно для самого себя с каждым днём всё лучше и лучше приспосабливаешься к поначалу, казалось бы, чужеродной среде. И пускай здесь правит глупость, – мне зачастую становится смешно от разговоров рабочих, которые они считают нормой общения. Взять хотя бы сегодняшнее утро.

То, что выдал прораб, когда привезли кирпич, нельзя доверить бумаге. Только заменив небезызвестное слово из трех букв на менее грубое – фиг – я осмелюсь процитировать, то что здесь на стройке является обыденным монологом:

– На фига вы столько кирпича прифигачили? Отфигачивайте на фиг!

Не слабо, не правда ли? Хотя с заменой слова теряется вся соль этого высказывания.

Или вот один из примеров того, как рабочие общаются между собой. «Возьми вон ту фигню и прифигачь к вон той фигне». Самое смешное то, что они понимают друг друга.

Но всё это меркнет по сравнению с тем, как бесполезно растрачиваются силы, а с ними и деньги, которые платят за работу. Позавчера нам с ребятами дали два часа на то, чтобы мы полностью вымыли трёхкомнатную квартиру. Когда пришел прораб, все просто блестело.

– Молодцы!.. А сейчас здесь будут белить – сообщил он, радостно потирая руки…

– Игорь! – услышал я знакомый голос, за своей спиной долетевший до меня через звуки стройки.

Я поворачиваюсь и на лестнице вижу Сашку, который нервно достаёт папиросу и прикуривает у одного из рабочих. Я подхожу ближе, чтобы можно было не кричать, но это не помогает.

– Чего тебе? – громко так что бы он меня услышал спрашиваю я.

– Перерыв. Пошли, пройдёмся.

Бросаю лопату и рукавицы в угол. Что-то он сегодня сильно взбудоражен. Или мне это только кажется? Невысокий, русоволосый и курносый тип с голубыми глазами пристально смотрит на меня. Выглядит Сашка, как сущий скелет, ни грамма жира, но жилистый и выносливый до безобразия.

– Куда?

– Подальше отсюда, – резко отвечает он.

– Что-то случилось?

– Да, фигня, как обычно.

– Чё за фигня? – ненавязчиво интересуюсь я.

– Тупые кретины, идиоты и уроды, – выругался он. – Нет, ты прикинь, четыре часа я парился, клал кафель, и тут приходит какой-то урод с тремя баранами и говорит, что её надо разбить! Именно эту стену! Вот такое, блин, обычное дело. Но я так устал от того, что делаешь всё время что-то бесполезное. Знаешь, что обиднее всего? Столько труда и времени…

– Забей.

– Да пошёл ты, – ответил мне он.

Стройка многому учит. Я достал из кармана «Приму» и закурил, а пустая пачка полетела в кучу мусора.

– Нет, не могу я больше так. Пошли, оттянемся, что ли? – предложил Сашка.

– Тогда в магазин?

– Магазин нам на фиг не нужен, я тут вчера такой классный «план» достал, рубит на раз.

– Не, мне как-то неохота.

– Да чё ты, как девочка? От него привыкания нет, да и в жизни всё ведь надо попробовать?!

– Ну, не знаю.

– Как хочешь. Но учти, потом жалеть будешь. Ты знаешь, одна моя знакомая в наркологическом центре работает, так вот она говорит, что когда нарики рассказывают, что они под кайфом чувствуют, ей самой попробовать хочется. Прикинь, а?

– А ты чё, косяк прямо здесь забивать будешь?

– А чё? Щас табак из беломорины вытряхну.

– Ты гонишь?

– Сам ты гонишь.

– А если…

– Да никто нас не попалит, потому что это на фиг никому не надо. Всем до фонаря, даже если мы прям тут ширяться начнём.

Мы вошли в обычный дворик: лавочки около каждого подъезда пятиэтажных хрущёвок, заасфальтированная площадка для белья, окружённая деревянными клетками заболра. И, конечно же, мусорные баки испускающие обычное зловоние. Чуть подальше от площадки и баков – песочница с металлическим грибком. Рядом с ней беседка, а точнее – только её каркас, здесь то мы и уселись. Сашка умело выбил табак из последней, как оказалось папиросы и стал забивать её планом. Когда этот процесс закончился, он полез в карман за спичками, но их там почему-то не оказалось.

– Дай огонька, – бросил он мне.

Я пошарил по карманам, но ничего, кроме пустой коробки из-под спичек не нашёл.

– Вот чёрт! И чё делать? – спросил Сашка, но тут же ответил сам себе, – А, пофиг-нафиг, посиди, я щас кого-нибудь выловлю.

– Ты что? У тебя же план.

– Да я же тебе говорю, что всем насрать на это.

Через пять минут он вернулся с довольной улыбкой и раскуренным косяком.

– Ты пробовать будешь? – спросил Сашка, делая затяжку.

– Но только одну тяжку – неуверенно согласился я.

– А тебе никто больше и не даст – ответил Сашка, протягивая мне косяк.

Я затянулся. Всё застыло, сердце перестало, а голова отключилась. Я выдохнул, и какая-то расслабляющая пустота потекла по моим венам и нервам.

– Ну, как? – вырвал меня из этого состояния Сашка.

– Можно ещё разок?

Сашка кивнул.

В горле запершило, но это было даже приятно, при той расслабленности, которая волнами непостоянства ходила по моему телу. Не знаю, но, кажется, дело шло к шторму, и, чтобы преодолеть его, мне нужно было говорить. Но Сашка, который затянулся первым и, видимо, созрел раньше уже начал.

– Скажи мне, вот зачем мы с тобой косяк курим?

Ответа он явно не ждал, я знал это потому, что если бы сам начал говорить, то тоже бы в нём не нуждался.

– Ты знаешь, что чем сложнее организован мозг, тем больше тенденция к его временному физиологическому выключению?

– Ты это сейчас вот чего сказал?

– Да ты затянись поглубже.

– Высокоинтеллектуальные люди энергетически, эмоционально и метаболически зависят от нервной системы. Постоянная активность мозга грозит им возникновением различного рода неврозов, что вызывает у них поиск способов временного торможения процессов возбуждения. А сделать это можно только с помощью алкоголя, наркоты. Так что мы дорогой мой друг с тобой просто снимаем напряжение, вот и всё. Но самое смешное, что все это делают, только каждый по-своему…

– Это ты верно заметил – перебил я его. Люди всегда были наркоманами в той или иной степени. Наркота – это ведь не только какие-то там примитивные органические соединения, влияющие на нервные клетки…

– Что же это тогда, по-твоему? – усмехаясь и затягиваясь, спросил Сашка.

– Это всё то, что не является необходимым для жизни. То, без чего человек может обойтись, и в то же время от этого он получает удовольствие.

– Например?

– Например, секс, музыка, жратва. Если хочешь, культура, общение. Короче – всё, от чего можно балдеть.

– И каким это образом можно балдеть от культуры? – удивлённо спросил Сашка

– А таким, что без культуры люди так бы и остались на ступени обезьян, способных прятаться, делать примитивные орудия труда, и, возможно, выживать в меняющихся климатических условиях.

– Ну?

– Гну! Идём дальше. Хорошо, человек обладает определённым минимумом культурных ценностей для того, чтобы передавать их и называться человеком. И он на этом останавливается? Нет, конечно. Потому что он уже втянулся, он не может без театра, искусственной красоты, созданной его сородичами. А те, кто создают эту культуру, еще большие наркоманы, не способные перестать творить потому, что они получают от этого кайф. Вот ты, Сашка, зачем табак куришь?

– Как зачем? Да просто скучно, делать нечего, вот и курю.

– Хорошо. Но когда появляется какое-то дело, ты ведь не бросаешь курить? Так скажи, почему ты куришь?

– Знаешь, как я себя оправдать могу за каждую сигарету?

– Ну и как?

– Да так! Я от выкуренной сигареты получаю кайф, как, например, от секса или от еды. Ты знаешь, что я курю пачку в день, а ни от секса, ни от еды я двадцать раз в день удовольствие получить не могу.

– Тогда получается, что каждый по-своему, – озарило меня.

– Да, именно. Вот представь, кто-то занимается пчёлами, но сам не замечает, что уже давно наркоман, и не может без этого, то есть по-своему подсел на свою иглу. Так что нет разницы между тем, кто, как мы с тобой, косяк курит, и тем, кто марки собирает. А ты, кстати, сам никогда не задумывался, на какой игле сидишь?

– Так сразу сказать трудно, но, наверное, для меня главный наркотик это общение. Я сейчас с тобой говорю, и, веришь, мне так зашибись. Хотя, ты знаешь, всё то, что я говорю: все мысли, чувства, они никому не нужны, понимаешь, совсем не нужны, так что получается, я сам для себя говорю…

– Эй, ты чё? – спросил я, увидев, как Сашка начал, всхлипывая и заходясь истеричным смехом, медленно сползать на пол беседки.

– А ты посмотри вокруг и поймёшь.

Я огляделся…

Вместо травы из земли иглами вверх тянулись одноразовые шприцы, которые ласково покачивал лёгкий летний ветер. За домом стоял не строительный кран, а громадная капельница. Люди вокруг, все как один, вгоняли всё новые и новые дозы. Пожилой мужчина с чёрными седоватыми усами с наслаждением потягивал сигаретку на лавочке, не задумываясь о том, что никотин медленно заполняет кровяное русло, снимая напряжение с всеощущающих рецепторов. Другой, немного грузный, с зализанной лысиной, смачно жевал хот-дог, не подозревая, что удовлетворяет не свой организм, который был вполне насыщен, а стимулирует выработку гормона удовольствия, вводя себя в состояние эйфории…

Только когда солнце красным лучом ударилось в радужку, до меня дошло, как долго мы уже сидим…

Прошёл месяц. Тонкая игла привычно вошла в вену…

ДУРОЧКА

На рассвете северный ветер ворвался в город, принеся с собой перемены, а с ними и холод, непривычный для середины июля. Из общежития почти уже все разъехались по домам, поэтому тех, кто остался, комендантша попросила… Ну, те, кто жил в общежитии, знают, что не попросила, а скорее приказала переехать на первый этаж. И только одна девочка осталась ночевать последнюю ночь перед отъездом домой в своей комнатушке на девятом. Она так плакала, так умоляла, что Нина Егоровна, а именно так и звали комендантшу, не смогла ей отказать.

Вчера Галя ходила к нему. Утром, когда он ещё точно должен был быть дома. Они виделись последний раз на прошлой неделе, а потом он куда-то пропал.

«Он меня не любит, – думала она, – Я ему совершенно безразлична. А со следующей недели он устроится на стройку и тогда совсем меня забудет. Он такой милый и забавный, с ним никогда не скучно и он никогда не врёт. Сволочь, ну хоть раз мог бы соврать. Когда мы начали встречаться, я сказала ему, чтобы он даже и не думал о том, чтобы затащить меня в кровать. Он так удивлённо посмотрел на меня и спокойно спросил: «А разве я тебе предлагал?» Дурочка, распоследняя дура, и зачем я ему тогда это сказала? Он никогда не говорил мне «Я тебя люблю» – не говорил, потому что и, правда, не любил. А я, как последняя дура, после какой-то очередной ссоры напилась коктейля, позвонила ему и прокричала в трубку: «Я тебя люблю!» Он просто ответил: «Зайди ко мне и давай спокойно поговорим!» Все закончилось постелью. Ну почему он никогда, даже в самые страстные минуты, не говорил мне: «Я тебя люблю»? Бесчувственный эгоист и придурок. Господи, он меня не любит! А может, любит, но просто не говорит? Чёрт, ну почему с этими мужчинами всегда так, никогда нельзя понять, что у них на уме. Они просто-напросто лишены всякой логики, а он, наверное, вообще больше всех. Ну как можно понять его чувства, когда он дарит мне букет роз за сумасшедшие деньги (хотя я знаю, с каким трудом они ему дались), ведёт в кафе, не разрешая платить за себя, а потом на целую неделю пропадает неизвестно куда. Нет, всё-таки определённо, мужчины лишены всякой логики.

Именно такие мысли роились в её голове, пока она шла к нему домой. Во дворе она посмотрелась в зеркальце, чтобы в очередной раз убедиться, что утренний почти часовой макияж нисколько не испортился. Только вот её непослушные волосы, с таким трудом уложенные гелем, всё равно растрепались. Она достала гребень и привела себя в порядок. «Ты неотразима, он определённо не сможет устоять!» – удовлетворённо решила она.

Звонила она долго, пока он наконец-то не соизволил открыть дверь. Когда он её увидел, удивление на его лице сменилось улыбкой, за которую она была готова простить ему всё что угодно. Улыбка у него была даже в уголках глаз.

– Как же я рад тебя видеть! Зайдёшь? – предложил он, и, не дождавшись ответа, затащил её в прихожую.

От него пахло перегаром. Образовалась неловкая пауза, потому что она не знала, то ли начать выяснять отношения по поводу его недельного исчезновения и его вчерашней очевидной пьянки, как она  подозревала, с его дружками Сашкой Игорем и Андреем вчера, то ли сообщить ему новость, ради которой она и пришла. Он же в свою очередь просто не знал, зачем она к нему пришла, поэтому стоял и молчал, глупо улыбаясь.

– Миша? Ты вчера опять бухал со своими друзьями – спросила она.

– Ты просто так пришла ко мне? Или что-то случилось?

Голова её, пока он говорил, была опущена. Она думала о том, что будет теперь, когда она ему скажет слова, которые изменят их жизнь. И вот, когда он наконец-то спросил её о причине визита, она подняла глаза, зная как эффектно должна сейчас выглядеть, и еле слышно произнесла:

– Я беременна.

После завтрака они пошли прогуляться.

– Я так понимаю, аборт ты делать не хочешь? – спросил он.

– Конечно же, нет! Ты же знаешь, какие могут быть последствия.

– Хорошо. Тогда надо подавать заявление в загс. Как раз через два месяца и распишемся. Я со следующей недели буду работать на стройке, придётся, правда, пропустить первый месяц учёбы, но это не беда, зато заработаю денег на свадьбу.

– Ты рад, что у тебя будет ребёнок от меня, рад?! – спросила его Галя.

– Рад, конечно же, рад, – ответил он.

Однако по его голосу она почувствовала, что ему всё равно.

– Если ты собрался жениться на мне только из-за ребёнка, то тогда я не хочу тебя больше видеть! Ты совсем меня не любишь? Ну, скажи мне!

– Что ты, котёночек? Конечно, нет. Просто знаешь, это всё так неожиданно…

На самом деле он отвечал ей так сухо потому, что и сам ещё не разобрался в том, что чувствует. А она, в свою очередь, как и любая другая женщина, требовала от него немедленного ответа, дать который он был не в состоянии. Новость о её беременности выбила его из колеи. Сейчас ему нужно было побыть одному, чтобы осознать и пережить то, что так неожиданно ворвалось в его жизнь. С другой стороны, он понимал, что не может оставить сейчас Галю наедине с самой собой. Если он это сделает, то она ещё понапридумывает чёрт знает что…

Галя же для себя уже всё решила. Она надулась и всю дорогу до общежития на все его вопросы отвечала сквозь зубы, делая вид, что еле сдерживает слёзы, а когда они пришли, начала плакать.

– Ты меня не любишь, совсем не любишь!

– Что ты, милая! Я тебя очень, очень люблю…

Она его перебила.

– Врёшь ты всё! Ты мне это только сейчас говоришь. И то только потому, что я плачу и ещё потому, что у меня будет ребёнок от тебя, – говорила она, продолжая всхлипывать.

– Я тебе не говорил, что люблю тебя, потому что я думал, что это и так видно. Скажи, разве бы я стал с тобой встречаться, если бы ничего к тебе не испытывал?

– Может, просто тебе секса хотелось, откуда я знаю, – сквозь всхлипывания продолжала она.

– Успокойся, котёночек, тебе ведь нельзя волноваться, а то ребёночку будет плохо.

– Ты меня правда любишь? – с надеждой спросила она.

– Да, я тебя люблю. Хочешь, я прокричу это на всю улицу? Только успокойся, ладно?..

– Не надо, не надо, – улыбаясь сквозь слёзы, сказала она.

– Ну что, моя маленькая, мы с тобой помирились?

– Да, конечно! Поцелуй меня, как тогда, в первый раз.

Он целовал её со всей возможной нежностью, но при этом в душе оставался совершенно спокойным. Он не мог понять, на что дуется эта дурочка. Он ведь не послал её куда подальше, а ведь вполне мог. К тому же он действительно и сам не знал, любит её или нет. Не знал, чего же хочет она от него?

О том, что беременна, она узнала вчера вечером. И кроме Миши, ещё ни с кем не успела поделиться этой новостью. Все подружки уже разъехались, и в комнате она осталась одна. Завтра она и Миша должны были поехать к её родителям, где он собирался попросить её руки.

На первом этаже она встретила двух девочек с факультета, которые ещё не успели уехать. Опустив голову, чтобы не было видно её заплаканного лица, Галя хотела пройти незаметно, но не получилось.

– Что, поссорились? – спросила Ирка.

– Нет, всё нормально, – ответила Галя.

– Ой, да бросай ты этого козла! Мы с Валькой на прошлой неделе видели его с какой-то шалавой, – продолжила Ирка.

Галя побежала в свою комнату. Весь оставшийся день она плакала в подушку. А когда слёзы закончились, она поняла, как можно ему отомстить…

«Всё-таки, что ни говори, хоть и стерва эта Нина Егоровна, но иногда и она может вести себя по-человечески», – решила после разговора с комендантшей Галя.

До трёх часов ночи на девятом этаже горел свет. Она ходила по комнате и размышляла о том, почему она его любит и почему он ничего к ней не чувствует. «Ну, ничего, я заставлю его страдать, он ещё пожалеет о том, как он ко мне относился» – думала она.

Вахтерша проснулась чуть позже, чем обычно. Сегодня можно было и вздремнуть, потому что почти все студенты уже разъехались. Она открыла массивную дверь общежития, которая обычно закрывалась в двенадцать ночи, и вышла на площадку перед входом. Поёжившись от утреннего холода, она вернулась на свой пост и, накинув на плечи пуховый платок, который спасал её от сквозняков, направилась обходить свои владения.

Со стороны двора она увидела девушку, лежащую на газоне. Несмотря на платок, комендантша почувствовала, как дрожь пробежала по её старому телу. Только подойдя поближе, она поняла, почему девушка так развалилась...

На девятом этаже было настежь открыто окно. Белая штора хлопала, извиваясь по деревянной раме, как флаг.

Однако Галя не видела этого…

ЛЕТО

Это случилось зимой в середине июля. Чувствовать, видеть и слышать я начал только в конце августа, когда жара стояла особенно сильная. Город наполнялся людьми. До первого сентября оставались считанные дни, и именно тогда пошёл снег. Хотя зима наступила раньше. Студенты и школьники возвращались с каникул загоревшие и отдохнувшие. Вечером в парке все лавочки были заняты. Ночью было тепло, а днём жарко. Только меня не оставляли холод и снег.

Существует всего три зимних месяца: декабрь, январь и февраль. Но я узнал, что зимние месяцы могут продолжаться так долго, что это становится невыносимым. Не помогает ничего. Небо залито серой краской, и солнце нет. Дни короткие и, кажется, что есть только ночь. Будущее не видно за стеной снега, который постоянно сыплет. Хочется спать, и усталость накрывает меня. В мире не остаётся ничего. Только я и снег. Такой белый и пушистый, что в нём хочется заснуть и не проснуться.

Чёрные деревья, почему-то особенно чёрные на фоне белого одиночества, смотрят на меня с высоты, наверное, не понимая, куда и зачем я иду. Правда, я и сам не понимаю. Просто иду, оставляя за своей спиной тут же исчезающие следы. Дома черны. В городе никого не осталось. Или просто я никого не вижу. В году стало слишком много зимних месяцев. А я жду, просто жду. Но ничего не меняется. Вокруг только снег. И мне кажется, что зима будет вечно.

Это случилось зимой в середине июля. Она умерла. А в конце августа, когда жара была особенно сильная, пошёл снег.

Так было тогда… И всегда…

ВЕСНА

Голубое, голубое небо, в котором хочется утонуть. Такое, какое бывает только весной. Безумно неторопливо плывут в этом бездонном море белые фрегаты облаков, и, кажется, что жизнь только началась.

Сумасшествие и безудержная весёлость царят везде. Весна поселилась во всём. Изменилось не только небо, но и всё вокруг. Каждая частичка моего существа напевает какой-то известный с детства мотив, и это звонкое многоголосие складывается во что-то единое и целое, что-то неподвластное объяснению, но движущее всеми моими мыслями и поступками.

Я смеюсь, и мне хочется делать самые невероятные вещи, меня просто переполняет от той бесшабашности, которая заструилась в моих жилах, я схожу с ума от радости и всеохватывающей любви к окружающему миру…

Комната с зашторенным окном. Песок из песочных часов сыплется вниз, отсчитывая время на стеллаже с компьютером. К стеллажу придвинут стол, за ним сижу я: тёмно-русые волосы и пустой взгляд, устремлённый вглубь монитора. Но неожиданно в это безмолвие прокрадывается лучик полуденного солнца, вначале несмело, а затем всё решительнее и решительнее разрушая убогость искусственной темноты. Я встаю и раздвигаю шторы.

За окном отвратительная картина: вверху – жутко чужое небо, внизу – грязь, мусор, разбросанный по двору, и собачье дерьмо, оголившееся после таянья так красиво всё прикрывающего снега. Там, под окном, суетятся люди, повылазившие из своих нор. Видно, они тоже почувствовали всё то, что нельзя описать словами, но чему можно дать простое и ёмкое определение – весенняя дурь, царящая везде. С наслаждением отвожу взгляд и чувствую продолжающее нарастать отвращение ко всему этому безумию и к безумцам, охваченным авитаминозом и гормональным выплеском. Волна безысходности накрывает меня с головой, сопротивляться ей бессмысленно, она только разъяряется ещё больше.

Пытаюсь занять себя чем-то: убираюсь в квартире, мою посуду, но с каждой минутой меня всё больше засасывает в омут бессилия перед окружающей действительностью. Мысли, мысли преследуют, неотступно заставляя вспоминать и не давая забыть. Ложусь на диван и пытаюсь забыться сном, чтобы не чувствовать всего того, что происходит сейчас во мне…

Что-то тёмное и страшное поднимается из глубин моего сознания, оно неподвластно разуму, но именно оно руководит всеми моими мыслями и поступками. Со мною только пустота и всепоглощающая тоска.

Иду на кухню и включаю колонку. Ванна начинает заполняться горячей водой. Медленно разрушаю плен одежды и погружаюсь в ласковую колыбель жизни: сладостная дрожь охватывает тело, глаза закрываются, и порча, которая скрывается во мне, уходит, растворяясь в нежной и всеочищающей воде. Чувство, охватывающее меня, подобно катарсису. Перевожу кран в раковину, и моя рука уже скользит обратно, но на своём пути в безмятежность встречает что-то непонятное и непроизвольно хватает это, не задумываясь, жадно тянет к глазам, которые нехотя открываются. В моей руке бритва. И тут в меня снова возвращается отвращение к окружающей пошлости и грязи, от которой хочется бежать куда угодно, но только теперь я знаю куда. Вода из лучшего друга становится злейшим врагом, и то, что растворилось в ней, снова входит в меня, безмятежного и не готового к новой войне.

Хорошо, тепло, и уже за гранью сознания ощущаю, как переворачиваюсь за край чёрной бездонной пропасти, начиная своё медленное падение в вечность.

Тепло, хорошо – весна, ночь. Знакомый двор, знакомый подъезд, знакомые ступеньки, стены. Звоню и толкаю знакомую дверь, которая, если кто-то есть дома, всегда открыта. Захожу. Тишина. Слышно только журчание воды.

– Эй, кто-нибудь есть дома?

Тишина. Лишь журчание воды. Я открываю дверь в ванную…

ДЕЛЬФИНЫ

Тонкая игла привычно вошла в его вену. Он ослабил жгут и движением, доведённым до автоматизма, надавил на поршень. Прохладная жидкость от локтевого сгиба потекла к плечу. Зачем он это делал? Это вопрос, который ему последний месяц (а может, два или больше – он просто сбился со счёта) задавали все его друзья. Или, может быть, уже бывшие друзья.

Всё началось тогда на стройке. С косяка и разговора о том, кто такие наркоманы. Ему просто надоело притворяться, и он решил доказать всем, что это тоже самое, что собирать марки! А может, он просто хотел узнать, зачем колются. Приходили все, но только не Сашка. А Игорь ждал именно его, потому что знал, что только он, его лучший друг, с которым всё и началось, ответит на вопрос, который ему все задают. Но сейчас он далеко, в Германии на заработках. А он остался совершенно один, потому что мать его уехала за границу, а в квартире, ничего не осталось, кроме обоев.

Он подошёл к окну. Солнце почему-то превратилось в бублик, а деревья и всё остальное стало расти вниз и он тоже, только голова его превратилась почему-то в воздушный шарик. И он понял, что если не найдёт какую-нибудь верёвку, то голова оторвётся от туловища и полетит.

В квартире верёвки, да и вообще ничего такого, чем можно было бы что-нибудь привязать, не нашлось, однако на балконе, где мать вывешивала на сушку бельё, верёвка всё-таки нашлась.

Он пилил её тупым ножом до тех пор, пока свободный край не полетел вниз. «Как же мне её теперь снять? Один конец ведь внизу. Что делать?» – спросил он у себя самого. «Можно привязать верёвку на шею и тогда голова точно не улетит» – наконец решил он.

Верёвка была тяжёлая, словно к ней привязали мешок с цементом, а может быть и два. Мышцы просто разрывались, однако, несмотря на это, он всё-таки вытащил верёвку из пропасти за балконом. В изнеможении он упал. Но это не помешало ему тут же завязать тугой узел на своей шее.

Раздался звонок.

– Иду! – прокричал он.

Возле прихожей его неожиданно остановила какая-то непреодолимая сила. Он не мог двинуться ни на шаг, что-то держало его, сдавливая шею. «Сейчас, сейчас!» – хотел прокричать он, но из горла вырвался хрип. В дверь позвонили еще раз. Мир начал медленно расплываться перед его глазами, он задыхался. Последним, что он запомнил, был непрекращающийся звук звонка.

Сашка вернулся из Германии вчера. Но поезд из Москвы пришел поздно, поэтому он не стал никому звонить, даже Игорю. А утром за завтраком, когда он расспрашивал мать о новостях, она рассказала ему о том, что его лучший друг стал наркоманом.

– Я пойду к нему.

– Пустое. К нему уже ходили все. Он никого не слушает и не слышит, – ответила мать.

– Но это же болезнь! Его надо как-то лечить!

– Да, болезнь – устало произнесла мать. Только это такая болезнь, которая лечится, только если человек сам этого хочет.

– И что, он не хочет?

– Никто теперь не знает, чего он хочет.

– Я всё равно пойду.

– Иди. Только ты ему не поможешь. Помочь себе он может только сам, – грустно ответила мать.

Пока Сашка шёл, в голове всё крутились слова, которые он должен ему сказать. Но когда он позвонил в дверь, они неожиданно испарились.

Вначале за дверью слышалось какое-то копошение, потом знакомый и одновременно незнакомый голос произнес: «Сейчас, сейчас», а дальше он услышал какой-то хрип и звук, словно что-то упало. Потом наступила тишина. Он перестал звонить. Мать Игоря всегда оставляла запасные ключи у соседки, хорошо знающей Сашку, поэтому он без проблем получил звенящую связку.

Когда он открыл дверь, то просто не поверил своим глазам. Перед ним предстали совершенно голые стены пустой квартиры. А на полу, на пороге комнаты, скрючившись, лежал человек с затянутой на шее верёвкой, конец которой тянулся к балкону. Когда Сашка поднял его, то не сразу узнал того, кого он запомнил как Игоря, который превратился в сухофрукт со вздутыми, исколотыми венами и тупым безразличным взглядом.

– Игорь, – позвал он его, – Игорь, Игорь, это я – Сашка!

Ответа он не услышал. Тогда он стал трясти это чужое незнакомое тело, которое украло его лучшего друга. Голова Игоря безвольно болталась. И тут он словно очнулся, взгляд приобрел осмысленность.

– Дельфины… Почему здесь так много дельфинов? – и он конвульсивно задергался, пытаясь вырваться из его рук.

– Какие дельфины, Игорь?

Ответа не было. Тогда Сашка слегка шлёпнул его по щеке, но он никак не отреагировал. Сашка стал отпускать ему оплеухи справа и слева, пока не заболели ладони. Несмотря на всё это, Игорь смотрел на него пустыми глазами, а руки его безвольно висели вдоль туловища. Он даже не пытался защититься. Сашка перерезал верёвку, отхватив от неё кусок, которым на всякий случай связал руки Игорю. Перенёс его на диван, единственный предмет в пустой комнате, и стал ждать, когда закончится действие наркотика.

Нужно было что-то придумать. Сашка встал и начал ходить по комнате взад и вперёд. Однообразность движений помогла ему сконцентрироваться, и он стал разрабатывать план действий, которые нужно предпринять для того, чтобы помочь Игорю.

Сашка очнулся на берегу реки. Туман стелился над водой. Казалось, что того берега нет.

«Почему, как я оказался здесь?» – возник вопрос в его голове.

Тёмное небо висело так низко, что казалось, сейчас оно рухнет. Невдалеке, сквозь туман, виднелся уходящий в воду мост. Что-то неудержимо потянуло его туда.

Вода была чёрная, как ночь. С того берега доносились стенания, полные печали. Он поёжился. Оказалось, что это не туман висит над водой, а тёплый воздух остывает от её холода. Из темноты воды и пелены тумана доносился тихий размеренный плеск. И по тому, как звук повторялся, он понял, что это гребёт человек на лодке. Неожиданно усталость заполнила каждую его клеточку, захотелось сесть, свесив ноги в воду. Но за мгновение до того, как он собирался так поступить, из черноты воды вынырнул дельфин. Вскоре из воды уже выглядывал не один, а где-то с десяток.

Плеск вёсел с каждой минутой становился всё отчётливее. Дельфины заволновались, а затем, глядя на него, стали пронзительно кричать, заглушая даже стоны на той стороне. Ему стало страшно, и он медленно отступил назад.

Затем что-то щёлкнуло в его голове, и он побежал к берегу. Вслед ему громко кричали дельфины. Он же словно прозрел. Вся вода закипела от их тел. «Дельфины, почему здесь так много дельфинов?» – почти беззвучно шептал он до тех пор, пока не потерял сознание.

Прошло полчаса. Игорь очнулся. Он лежал на диване со связанными руками. На кухне кто-то мыл посуду, вернее то, что от неё осталось. Всё немного плыло перед его глазами. Он попытался встать, но ноги не слушались его. Он прислушался к голосу, который подпевал радио:

Мертвых дельфинов танцующий крик

Нас возвращает из царства теней.

Хочешь узнать, как прекрасны они?

Вспомни ушедших за ними людей.^[1]

И он вспомнил этот голос из своей прошлой жизни, голос оттуда, где он когда-то жил и знал, чего хочет. Это был голос Сашки.

Прошёл месяц. Всё это время Сашка жил у него.

Это случилось тогда, когда небо принимает тот особенный оттенок перед тем, как пойдёт снег. Игорь переходил дорогу, и вдруг на ветке, на той стороне дороги, неожиданно закричала птица. Её крик напомнил ему крик дельфина. Он посмотрел туда и шагнул на дорогу. Даже не заметив при этом, как на светофоре сменился цвет…

Суровый старый Харон отложил встречу с ним на месяц. И вот теперь, стоя в лодке возле моста и вдыхая запах бледных цветов асфодела, собранных им на том берегу, он терпеливо ожидал…

ОБРЫВКИ

Он пришёл от Игоря домой немного пьяный. Однако в этот раз Галя не набросилась на него с упрёками. Просто посмотрела так, что он всё понял без слов.

– Звонила Новых, – сказала Галя, – Умер Гапоненко. Просила, чтобы ты позвонил одноклассникам и сообщил. Похороны будут в понедельник.

Вся его весёлость исчезла. Нет, конечно, нельзя сказать, чтобы эта новость придавила его своим горем, просто она была такой неожиданной, что он растерялся, не зная, как в таких случаях нужно себя вести. Он стоял в прихожей и молчал, потому что говорить было просто нечего. Галя развернулась и пошла на кухню. Может быть, именно это её движение, такое простое и живое, помогло ему вернутся к реальности.

Все его действия стали неожиданно настолько искусственными, неправдоподобными и суетливыми, что он стал сам себе противен. Он набрал Игоря.

– Алле?

– Это я.

– Ну чё, как дошёл? – пьяно и развязно произнёс Игорь.

– Всё нормально. Знаешь, мне тут звонила Новых и сказала, что Гапоненко умер.

– Что?!

– Да, мне тоже, знаешь, пока не верится.

– Как?

– Ну, я особо не в курсе, с ней Галя разговаривала…

– Ни хрена себе! – перебил его Игорь.

– Вот и я про что. Похороны в понедельник. Ты придёшь?

– Конечно. Может, помочь как надо его матери?

– Да нет, ничего вроде не говорили. Короче, я тебе ещё позвоню. Ну, всё, давай.

– Давай.

После Игоря он стал обзванивать всех тех бывших одноклассников, чьи номера обнаружились в записной книжке. Многие были уже в курсе, но подробностей того, как это произошло, не знал никто.

Весь опустошённый, сидел он возле телефона в прихожей, когда Галя спросила:

– Ужинать будешь?

– Конечно.

Он с удовольствием поел, несмотря на то, что ужин уже остыл. После ужина Галя села смотреть какое-то очередное телешоу, а он остался сидеть за столом, вглядываясь в чашку с остывшим чаем. В памяти неожиданно, сами по себе, стали всплывать события. Именно те, которые кажутся случайными до тех пор, пока не замкнутся во что-то единое. Ты живёшь и не обращаешь на них внимания. Только потом – чирк, словно спичка, и огонь понимания вспыхивает перед твоим сужающимся зрачком. Точно так же получилось и с известием о смерти Сашки…

Неделю назад на кафедре умер преподаватель, и он со своей группой был на похоронах. Позавчера он встретил Андрея с его девушкой, и по количеству цветов в их руках без слов понял, куда они направляются. Вчера у одногруппницы Ольки разбился одноклассник. А уже сегодня он узнаёт, что умер Сашка.

Он посмотрел на часы, они показывали девять. На чае уже появилась радужная плёнка. Он встал и пошёл в зал, Галя ещё смотрела телевизор. «Как же странно. Живёшь вот так, а потом раз! И нет ни тебя, ни твоих чувств, ни мыслей – ничего. Наверное, именно в тот самый момент, за мгновение перед смертью, ты и понимаешь, зачем же ты жил», – думал он. От алкоголя, выпитого у Игоря, ему захотелось спать, и он не стал противиться этому своему желанию.

Сейчас, когда мы сидим в кафе, я вспоминаю это очень отчётливо. И кажется неправдоподобным, что тогда это тоже был я. Странно, но тот другой, очень похожий на меня сейчас, так далёк, как может быть далёк совершенно чужой человек. Серёга сидит напротив меня и внимательно слушает. А я рассказываю ему о том, как мы хоронили Сашку, и о том, что тогда чувствовал. Сейчас, когда уже прошло какое-то время, всё воспринимается по-другому. Может, и не так, как тогда, но зато как-то объективнее, правильнее, что ли. Может, ещё и поэтому все тогдашние поступки кажутся какими-то фальшивыми. Не знаю. Просто продолжаю рассказывать.

Два дня до похорон он вёл себя так, словно ничего не случилось. Эта смерть казалась просто недопустимой лишь потому, что родители никогда не должны хоронить своих детей. Он сказал об этом Гале, и она с ним согласилась.

В понедельник он отпросился с занятий. Холодный осенний день затянул небо серой мешковиной. В морг он не успел, потому что вторую пару всё-таки пришлось отсидеть в универе из-за контрольной, пропустить которую он не мог.

Он стоял на остановке, от которой недалеко было до кладбища, и ждал, когда привезут гроб, а его почему-то всё не везли. Он замёрз. Небо тянулось на восток. Тоскливо выл ветер. По дороге он купил две белые розы. И, как ни странно, но почему-то именно тогда, когда он их покупал, вместе с вопросом продавца: «Вам в разные пакеты завернуть?» и его ответом: «Нет, в один!» – к его горлу подкатил комок, а в уголках глаз что-то дрогнуло.

Он ехал в маршрутке с двумя розами и именно сейчас чувствовал себя самым несчастным человеком на земле. Может быть, даже оттого, что все смотрели на него с сочувствием. Когда он приехал на кладбище, слёзы уже затопили его изнутри, а катафалк всё не приезжал. Он стоял и мёрз, смотря на небо, и с каждой секундой та волна горя, которая поднялась в нём, становилась всё меньше. Наконец, привезли гроб.

Сашку отпевали в церкви при кладбище, а потом все медленно, скорбной процессией, шли за катафалком до самой могилы. В это время начал противно моросить дождь. Оранжевая глина призывно блестела около ямы. Мать причитала над Сашкой, пока её не отвели от гроба.

Потом были поминки, на которых все ели и пили.

– Да что тебе рассказывать! Самое страшное это то, что не чувствовал я ничего. Понимаешь? Ничего! И сейчас ничего не чувствую. Умер человек, которого я знал, а мне всё равно. Вот что страшно. Да нет, дело даже не в том, что я не чувствовал ничего. Конечно, чувствовал, я же сам говорю, что чуть было не заплакал, только, понимаешь, я чуть было не заплакал не потому, что Сашка умер, а от, как бы это сказать, общего настроения, атмосферы, что ли.

Серёга закурил, мы сидели у него на кухне.

– Да ладно, успокойся, ничего страшного в этом нет. Знаешь, как говорил по этому поводу Ларошфуко: «Глубина нашей скорби об утраченных друзьях сообразна не столько их достоинствам, сколько нашей собственной потребности в этих людях, а также тому, как высоко они оценивают наши добродетели». Ты же с Сашкой-то особо не пересекался, насколько я помню, вот поэтому тебя это и не сильно волнует. Лучше расскажи, как у тебя самого дела?

– Да что рассказывать? Женился я, вот и все дела.

– Да я не слепой, вижу, – сказал Серёга, кивнув в сторону кольца на безымянном пальце, – Только помнится, когда я уезжал, ты вроде как жениться не собирался. Что, теперь на Москве можно жирную букву Х поставить?

– Понимаешь, Серый, тут такая история…

– Ну так рассказывай, мы год не виделись, а у тебя тут всё прям так кардинально изменилось.

– Понимаешь, я этого не хотел…

– Что, любовь?

– Да какой там. Сейчас я вообще не знаю, что делать.

– Что делать тебе надо, так это Чернышевского читать.

– Ну чё ты! Лучше бы помог, а?

– Хорошо, давай рассказывай. Ты жену-то хоть любишь?

– В этом-то вся и закавыка. Знаешь, когда Галя мне сказала, что она беременна, мы договорились, что на следующий день поедем к её родителям. А утром мне позвонили из милиции и сказали, чтоб я подъехал в четвёртое отделение, ну то, которое возле общаги. Ты знаешь, я тогда подумал, что она покончила с собой. Знаешь, я даже не знаю, откуда у меня взялась эта мысль, что она покончила с собой, просто не знаю. Может, это всё из-за последнего месяца. Она себя как-то странно вела, какие-то непонятные истерики мне закатывала. А ещё я думал о том, как же теперь мне жить. Представлял себе её остывшее тело, и, знаешь, во мне что-то дрогнуло. Тогда я понял, что, наверное, всё же любил её, получается как раз всё так, как говорил твой Ларош, как его там, ну, в общем, ты понял. Ты же знаешь, я врать не люблю, а особенно про это, ну, то есть, насчет «люблю» там «не люблю» и всё такое прочее…

– Так что, вы встречались, а ты ей так ни разу и не сказал, что любишь её?

– Да нет, конечно, сказал. Ну, после того как узнал, что она беременна!

– Ну, ты даёшь! Да она же просто в тебя по уши втюрилась. Нет, определённо, ты полный идиот, конечно. Она… Ой, да что тебе говорить! Представь, – ты влюблён, а к тебе человек ничего не чувствует. Со мной такое раз было, это просто вешалка, понимаешь? Ты сходишь с ума, а тебя просто не замечают, – ужас.

– Что, правда?

– Стопудово. Ну, да ладно, так обычно и бывает. Со стороны всегда лучше видно. Ты давай, рассказывай, что дальше было?

– Да что рассказывать?! Приезжаю я в отделение, а меня ведут не на опознание, а в вытрезвитель.

– Что!?

– Ну да. Эта дура напилась ночью, утром её вахтерша на газоне обнаружила. А у нас с новым ректором порядки строгие. Вот вахтёрша (как же её? да не суть важно), так вот она, недолго думая, в ментуру и позвонила. А эта дурында, кроме моего номера, ничего не вспомнила. Потом ещё пришлось ментам на лапу кинуть, чтоб они в универ маляву не писали. Ну, и вахтёрше тоже магарыч. В общем, вот такая басня.

– Ну, а как вы расписались?

– Я месяца два на стройке повкалывал и заработал денег на свадьбу. Ну, ещё, конечно, родители добавили. Кстати, там я, по-моему, в последний раз и видел Сашку, он тогда как раз только на иглу подсаживался, с ним ещё Макс работал. Знаешь, всё так невинно начиналось, косячок один, другой, а потом он ширяться начал, да так и пропал. Жаль, умный парень был.

– Да уж, только погубил себя сам. Ну что, выпьем? Чтоб земля ему пухом была.

– Давай.

Мы громко чокнулись и выпили. Серёга после рюмки скривился, но всё-таки выждал паузу и только потом закусил огурцом. Неожиданно он, словно вспомнив что-то, махнул рукой:

– Твою мать! За упокой же не чокаются!

– Да хрен с этими традициями. Я тебе вот что скажу. Всё это ерунда. Всё должно от сердца идти. А не так, чтоб тебя бабки, которые раньше заядлыми атеистками были, одёргивали, говоря: так нельзя, сяк нельзя…

– Да всё понятно. Так что там у тебя-то?

– Да что, живём в моей квартире. Мать к деду переехала.

– И как тебе семейная жизнь?

– Да понимаешь, мы с ней видимся только вечером перед сном. И всё. Ну, и по выходным ещё иногда, когда я не работаю.

– А чего ты хотел?

– Да нет, я всё понимаю. Только вот тут со мной такое дело произошло… В общем, я ей изменил с одногруппницей Иркой. И, ты знаешь, мы учились четыре года вместе и ничего, а после той ночи… Я просто не знаю. Со мной ещё никогда такого не было. Это как раз перед Новым годом произошло, мы группой собирались. Сейчас она уехала к себе домой на каникулы, но мы с ней каждый день созваниваемся и по часу говорим. У меня деньги все сейчас на сотовый уходят. Благо пока уроки даю.

– Да… Вот это ты встрял. А с ребёнком-то что?

– Да ничего. У Гали на третьем месяце, сразу после свадьбы, как раз выкидыш был. Вот теперь не знаю, что делать. К Гале я сейчас ничего не чувствую, а Ира… Я даже и не знаю, получится у нас что-нибудь или нет. Вот такая вот загогулина. И почему в жизни всегда так? Может быть, ты чего посоветуешь?

– Ой, только не надо этого. Ты просто хочешь, чтобы я одобрил твои действия и взял на себя ответственность за них. Я могу тебе сказать своё мнение, вот и всё. Знаешь, я бы на твоём месте не спешил разводиться. Может, это просто вспышка, которая скоро погаснет. И что тогда? Ну, а если это и правда любовь, то её, сам знаешь, никто не погасит, кроме того, кто её разжёг. Просто подожди хотя бы до весны, подожди.

– Спасибо, Серёга. Ты хоть какой-то вразумительный вариант предложил. Действительно, надо подождать. Я вот сейчас оглядываюсь назад, и вся жизнь моя выглядит как обрывки, какие-то несвязанные, непоследовательные, разрозненные части. И вот в чём дело-то, понимаешь, в целое они пока никак не складываются.

Помню, после школы хотел поступить в МГУ. Пролетел. Думал потом, – ну, ладно, в аспирантуру где-нибудь в Москве устроюсь. А теперь с женой – куда? Одному только рад, что хоть у тебя всё получилось.

– Да ладно. Всё получилось только из-за того, что я в Москве учусь? Ты лучше скажи – Сашка что, из-за передоза умер?

– Нет, в том-то и вся беда. Он уже почти с иглы слез.

– И что?

– Машина сбила.

– Да, дела…

Мы сидели всю ночь, вспоминая всех одноклассников по очереди.

Тогда я ещё не знал, что не смогу ждать до весны, и, в конечном счёте, именно весной останусь один.

КОРАБЛИК

Сон, вязкий, как кисель, звонок будильника должен был разрезать словно ножом, однако я проснулся раньше и лежал в темноте под тёплым одеялом. И хотя внутренне я был полностью готов к тому, чтобы встать, звонок прозвучал всё равно неожиданно.

Сумка с вещами была собрана с вечера. Я позавтракал кашей быстрого приготовления и чашкой кофе. Потом почистил зубы и побрился. В прихожей я расстегнул сумку и засунул в нее щётку, пасту и бритвенный набор. «Ну что, посидеть, что ли, на дорожку? Дорога предстоит долгая» – раздумывал я, хотя сидеть-то особо было не с кем.

До отправления автобуса оставалось ещё полчаса. Я ещё раз оглядел свое жилище: проверил, выключен ли газ и свет. Из правого кармана достал ключи и закрыл дверь.

Маршрутка быстро домчала меня до автовокзала.

На платформе было холодно, но я всё равно решил дожидаться автобуса именно здесь. Автобус не опоздал.

В дороге поначалу я читал книжку, но после двух часов надоело и это. Тело мое занемело, а дорога нежно убаюкивала…

– Я устал, Галя, понимаешь? Устал от тебя, от этой ситуации, от всего!

– Что ты хочешь сказать? – удивлённо спросила она.

Обычно скандалы всегда начинались с её реплики, но в этот раз всё было иначе.

– Что я хочу сказать? Нет, это ты что хочешь сказать? Почему всегда я виноват, ты не задумывалась никогда, нет? Да потому, что ты меня не понимаешь, никогда не понимала и не хочешь понять, ты же думаешь только о себе.

И тут он, передразнивая, произнёс, пародируя её голос и интонации:

– «Ну и что же мне завтра надеть? Эту блузку я уже одевала»… Ты мне жить не даёшь, ты это понимаешь? Почему, когда я не работаю, я должен сидеть дома и смотреть с тобой твои долбанные передачи?

– Потому что ты мой муж! – обиженно поджав губы, произнесла она.

– Мне они не нравятся, понимаешь? Не нравятся! Как их можно смотреть? Объясни мне все эти шоу! Ты ведь уже их жизнью живёшь, у тебя же своей просто нет. Почему всё так? Объясни мне!

– Я не понимаю, что ты хочешь от меня? – уже со слезами на глазах произнесла она.

– Что я хочу, что я хочу… – повторял он, словно пытаясь в этот момент на самом деле осознать, чего же он хочет, – Я хочу просто поговорить с тобой, поговорить, а не пускаться в обсуждение того, как развивается жизнь у кого-то по ящику, ты это понимаешь?

– Ничего я не понимаю. Ты что, снова пил с этим своим Игорем?

– Не надо мне тут дурочку включать, ты всё прекрасно понимаешь. Просто скажи мне, где та девочка, которая мне так нравилась?

– Вот ты как заговорил, скотина. Да ты ведь сам её, своими руками убил, своей чёрствостью и бессердечностью! Ты!.. – она бросилась на него, и её кулаки забарабанили по его груди, – Ты, ты! Тебе повод нужен, чтобы со мной развестись. Только знай, развода ты не получишь…

Я проснулся оттого, что автобус остановился.

– Отправление через десять минут, – устало произнёс водитель.

Выйдя из автобуса, я с удовольствием вдыхал прохладный воздух. Снег нехотя таял. До весны было, как мне казалось, было ещё, далеко, но птицы разорялись уже вовсю. Тело, затёкшее от долгого сидения, расправилось, как пружина. На станции я купил пирожок с повидлом и с удовольствием его съел. В автобусе было жарко. Мой сосед ещё не вернулся. Моя ладонь оставила на стекле отпечаток, через который мне предстояло ещё, как минимум, два часа созерцать неменяющийся пейзаж.

За окном мелькали покрытые подтаявшим снегом, кое-где уже с чёрными проплешинами, поля, иногда сменявшиеся редкими берёзовыми посадками. Эти однообразные картины угнетающе давили на меня. Такие же, как моя жизнь, – подумалось мне. Почему? Чего я хотел, к чему стремился? Всё постоянно уходило, как песок сквозь пальцы. Кто виноват? Наверное, я сам. Нет, всё-таки Серёга был прав, нужно было подождать. Я достал из сумки коробку с его подарком. Не знаю почему, но вечером, когда я собирал вещи, ко мне неожиданно пришла мысль взять его с собой. Поступок дурацкий, но мне было всё равно, слишком часто я не доверял чувствам, чтобы и в этот раз сделать так, как поступал обычно. Стеклянная бутылка, заткнутая пробкой, а в ней кораблик, плывущий по нарисованным волнам. Паруса его надуты попутным ветром, и он плывет с полной уверенностью в том, что скоро войдёт в свою гавань.

Я спрятал подарок в сумку. Сейчас, когда мне некуда спешить, нечего делать, остаётся только думать. Мысли сами, без моего вмешательства, медленно складывают обрывки моей жизни, предоставляя мне в очередной раз возможность понять: что, где и как я сделал не так.

Может быть, всё-таки Серёга был прав, и надо было подождать до весны, хотя нет, какой там, ведь на календаре уже весна, сегодня третье марта. Но взгляд за окно разубеждает меня в этом.

А может быть, тогда, на похоронах Сашки, мне нужно было неискренне плакать и фальшиво упиваться горем?

Или тогда на стройке. Может, мне тоже надо было попробовать, когда Сашка предлагал косяк, и тогда бы вместо него в мокрую глину закопали меня?

Нет, всё-таки, наверное, я ошибся ещё раньше, а именно тогда, когда Галя сказала, что она беременна. Не надо было врать. Нужно было честно признаться, что я её не люблю, что встречаюсь с ней только ради секса. И вообще, может быть, не стоило встречаться только ради этого?

Кроме меня никто не ответит, а я боюсь, не хочу знать, где, как и почему. Надо жить настоящим, убеждаю себя. Отпечаток моей ладони, прорезающий окно в другой мир за окном автобуса, уже затянулся ледяной коркой.

Внутри меня словно кто-то выпил, именно так я чувствую себя. Теперь, когда собираюсь начать жизнь снова, не оглядываясь на то, что осталось за спиной.

За всеми этими мыслями время словно ускорило бег, и я возвращаюсь в реальность, где мой сосед вместе с остальными пассажирами потянулся к выходу.

Автовокзал встретил меня вечной суетой. Здесь меня никто не ждал. Чужой город и чужой человек в нем – это я. До отправления оставалось два с половиной часа. В кассе я взял билет. Судя по цене, ехать предстояло ничуть не меньше. Да, наверное, часам к девяти, может быть, и приеду, – подумал я. Мне не хотелось сидеть в зале с людьми, ожидавшими отправления, и я пошёл в город.

Такие же, как и везде, серые дома и уже постаревший снег встретили меня. Я шел без какой-либо цели, просто чтобы идти. Взгляд мой скучающе скользил по людям, идущим мне навстречу, таким же незнакомым, как и в моём городе, таким же безразличным и чужим.

Я зашёл в кафе и пообедал. В баре у меня завязался разговор с девушкой, поэтому я почти не заметил, как пролетело время.

Снова дорога, снова моя ладонь прижимается к стеклу, чтобы растопить ледяное безличие. Всё то же, всё так же ничего не изменилось, кроме автобуса и соседей. Я набрал её номер телефона. Её голос, такой далёкий и близкий, возбужденно спросил:

– Когда ты приедешь?

– Где-то около девяти, ты встретишь меня?

– Да, конечно. Позвони за час до того, как будешь подъезжать, а то мне до автовокзала час добираться.

– Хорошо, до встречи, – ответил я.

О своем обещании я вспомнил только тогда, когда опоздавший автобус уже приехал. Я набрал её номер. Фоном для её голоса была музыка и чьи-то весёлые голоса.

– Ты где?

– Я уже приехал.

– Всё, жди. Сейчас я возьму такси и буду.

– Да не стоит… – свою фразу продолжить я не успел, потому что она уже отключила телефон.

После духоты автобуса воздух казался ледяным, от него меня била мелкой дробью дрожь. Чтобы согреться, я стал ходить вдоль перрона. Замерзнув, я все-таки решил зайти в здание вокзала. Там было ужасающе тихо и пусто, так, словно в этом городе никого не было, кроме меня. «Куда я приехал?» – спазмом пронеслась мысль. Я ждал её, и мне казалось, что моё ожидание никогда не кончится, что всё, что я сделал для того, чтобы увидеть её – напрасно и лишено смысла.

Зазвонил телефон. Это была она.

– Ты где?

– На платформе возле входа в автовокзал.

– А я с другой стороны.

– Сейчас подойду, – ответил я.

Снова вокзал. Снова утренний рейс. Снова дорога. Я словно старая губка, из которой выжали всё и забыли выбросить. Снова пытаюсь читать, снова мне это надоедает, и я засыпаю…

Мы гуляем с ней по городу, держась за руки, как дети, и в этом есть что-то такое наивное и романтичное, от чего мне тепло и хорошо. Мы на набережной. Ветер пытается сорвать с неё капюшон, но у него это не получается. Мне одиноко и грустно в этом чужом городе, несмотря ни на её присутствие, ни на новые впечатления. Сейчас, идя с ней, я ощущаю нашу внутреннюю близость. Но на самом деле я понимаю, что всё, что я понапридумывал (может, так же, как и она) о том, как мы встретимся, о том, что произойдёт между нами – всего лишь пустые, глупые мечты. Я не могу подобрать точные слова, чтобы объяснить, откуда я это знаю, просто даже, несмотря на нашу духовную близость, мы всё равно чужие друг другу. И секс, который у нас был, всего лишь яркая, ничего не значащая вспышка. Обманывающая и зовущая в темноту вспышка. А ещё её, да и меня, слишком многое держит: её здесь, а меня там, дома.

Я проснулся от звонка. Пришло сообщение от неё: «Миша, я буду вспоминать эти два дня как сказку». Я смеюсь злым смехом сквозь слёзы. Очередная ошибка. Всё напрасно. Поворот снова оказался не туда. Мне казалось, что если начать всё с нового листа, забыть те обрывки моей прошлой жизни, всё будет хорошо. Однако прошлое нельзя отбросить так, словно его не было, потому что оно уже изменило меня.

Эта встреча оказалась очередным обрывком. А та прошлая семейная жизнь, может быть, – это моё. Может быть, я должен был смириться с обстоятельствами, а не искать неизвестно чего. Я печально вздыхаю и смотрю в замёрзшее окно, через которое невозможно ничего разглядеть.

Вымотанный дорогой, я захожу в квартиру, в которой меня встречает тишина. Включаю колонку, чтобы наполнить ванную горячей водой и начинаю разбирать сумку. Подарок Серёги возвращается на свое законное место: стеллаж с монитором. Усталость сковывает меня по рукам и ногам.

Быстро смываю дорогу и ложусь спать.

Утро начинается в обед. Я выглядываю в окно, затем мой взгляд возвращается в комнату и останавливается на бутылке с корабликом. Внутри что-то переворачивается…

Разбиваю бутылку, накидываю ветровку, быстро обуваюсь и выбегаю на улицу. В моей правой руке зажат кораблик.

Пока меня не было, в городе наступила весна. Птицы радостно щебечут, капель бьётся о землю, и мне становится хорошо. Я вспоминаю детство и иду к дороге, по краю которой бежит ручей. Сажусь на корточки, разжимаю правую руку и отпускаю кораблик, который стремительно отправляется в путь. Я счастлив и доволен, словно сделал, то, что давно хотел. Я оглядываюсь вокруг…

ПОПЫТКА

Мне казалось, что нет ничего, и в то же время есть всё. Пустота стала осязаемой, а потом неожиданно резкий толчок…

Тепло, хорошо. Весна. Ночь. Знакомый двор, знакомый подъезд, знакомые ступеньки, стены. Звоню и толкаю знакомую дверь, которая, если кто-то есть дома, всегда открыта. Захожу. Слышно только журчание воды.

– Эй, кто-нибудь есть дома?

Тишина, и лишь журчание воды. Тогда открываю дверь в ванную…

Кран перевёрнут в раковину и из него бежит вода. В ванне я вижу что-то жалкое, скомканное, напоминающее бумажку в красном мусорном ведре. Почему в красном? – возникает неожиданный вопрос. Почему? Почему в красном? Ванна с горячей водой медленно заполняется кровью. Зачем? Наклоняюсь, чтобы рассмотреть, что же это такое, и вижу руку, разрезанную бритвой в продольном направлении. Да, он сделал всё, чтобы возврата назад быть не могло. Сделал всё так, чтобы не вернуться. Я заглядываю в его лицо. Это я.

Мне становится холодно. Это вода остывает и густеет. Я понимаю, что всё кончилось, но где-то внутри ещё теплится надежда на то, что я смогу вернуться. Внутри меня. Хотя какое внутри? Меня уже нет. Всё кончилось. Как же глупо. Почему всё получилось так? Всё как-то сразу навалилось. Я держался, держался из последних сил и вот что, наконец, произошло. В какой-то момент всё неожиданно резко навалилось на мои плечи. События, которые я переживал совершенно спокойно, откладывались где-то в уголке моего сознания, и в тот момент, когда я был меньше всего готов к этому, кто-то словно приоткрыл дверцу, моя рука неожиданно ощутила бритву и…

Теперь я здесь. Жду, когда процесс смерти станет совершенно необратимым, и тогда я уже не смогу вернуться в своё тело. Я кричу:

– Люди, помогите! – и неожиданно чётко понимаю: я умер, никто не поможет, не услышит и не войдёт…

Игорь не знал, когда он должен приехать, но когда утром (а утро у него начиналось в двенадцать), он выходил из дома, какое-то странное чувство охватило его. Что-то подсказывало, что надо зайти к Мише, словно его кто-то звал. Он был не так рассудочен, как его лучший друг, пытающийся всё анализировать, подчинить какой-нибудь логике и вогнать в систему, он привык доверять своим чувствам.

Каждая минута, секунда… Как же чётко я стал их ощущать. Почему же раньше я не чувствовал их? Не чувствовал восторга от жизни, перестал удивляться, и, наверное, именно тогда перестал жить.

Я был, как заводная машинка, и сегодня завод кончился. Вспомнилось, как когда-то давно я увидел молодого человека, который повесился. Повесился совершенно без повода. А может, всё-таки повод был – жизнь?

Я просто зашёл в туалет и увидел его, улыбающегося и болтающегося в петле из своего ремня.

А теперь я сам лежу в ванне, и вместе с кровью из меня вытекает жизнь.

Игорь не знал, почему торопится, что-то словно подгоняло его. Обычно он ходил медленно, но сейчас (он и сам не знал почему), он должен был спешить. Секунды и минуты казались слишком быстрыми. Он слишком часто смотрел на часы, но потом понял, что это его только тормозит, и перестал это делать.

Игорь не стал звонить, а просто дёрнул ручку входной двери, и она (чему он даже не удивился) легко открылась. Что-то вело его, он даже сам не знал, что. В ванной мой друг увидел меня.

Он быстро наложил жгут и вызвал «скорую».

Моя первая попытка закончилась ничем…

БЕССОННИЦА

В тишине ночи часы тикали особенно громко. Было три часа. Она встала и подошла к окну, за которым, как оказалось, шёл дождь. Но за пластиковым окном стоны разбивающихся капель были не слышны. Она легла на кровать. Шаг секундной стрелки разрывал перепонки.

На тумбочке возле кровати лежала книга, которую он подарил ей. Закладка, заботливо уложенная где-то в середине, говорила о том, что возможно ночь и не будет такой одинокой и холодной. Несмотря на это, читать ей не хотелось. У неё уже второй день болела голова, да и прошлую ночь она не спала совсем. Последние несколько дней ей было страшно ложиться спать потому, что просыпалась посредине ночи мокрая и дрожащая, сама не понимая от чего.

Она закрыла глаза. Стрелка стала звучать как-то тише. Или это ей просто показалось, но время неожиданно повернуло вспять, и она снова вспомнила его.

Когда они познакомились, она встречалась с Валерой, с которым уже тогда всё шло наперекосяк. Самое интересное, это то, что с Валерой в самом начале их отношений она даже задумывалась о возможности брака, а теперь…

На самом деле, как оказалось, они знали друг друга давно, и что-то такое неуловимое было в том, что они так долго не могли встретиться. Например, они учились в одной школе, но когда в неё перевелась она, он её уже закончил. Они вместе получали стипендию, но она совсем не помнила его. И вот он пригласил её в кино. Сказать по правде, она считала совсем недопустимым ходить с молодыми людьми куда бы то ни было, в то время, когда она была несвободна. Но почему-то (впрочем, определённые причины всё же были), она не отказала ему. Не отказала потому, что отношения с Валерой зашли в тупик, а ещё потому, что на самом деле ей было очень любопытно узнать, зачем же он пригласил и почему именно её.

С каждой встречей отказаться от общения с ним ей было всё тяжелее. Она старалась себя ограничивать, но каждый вечер всё-таки набирала его номер. Она никогда не верила в любовь с первого взгляда и уж точно знала, что он не любит её. Перспектив с ним она тоже не видела. Но эти встречи… Без них было так тяжело, так томительно и порою тоскливо, что она сходила с ума. Может быть, всё могло быть по-другому, но в отношениях с мужчинами ей всегда нужно было видеть перспективу, какое-то развитие. А с ним она не видела ничего. Встречи были такими желанными, а перерывы такими тяжелыми. Она поняла, что необходимо как-то определиться.

Это случилось в начале сентября. С того момента прошёл уже месяц, а она всё никак не могла его забыть. Всё произошло у него дома, на столе. Ситуация была совершенно смешная. Видимо, оттого, что это было между ними в первый раз и происходило так сумбурно. Она отдалась ему в надежде на то, что после этого ей станет гораздо легче, однако, к сожалению, не стало. Так хорошо, ей было только с ним. И от этого было только тяжелее. Потому что она знала, что должна с ним расстаться, должна потому, что ничего хорошего в будущем у них не получится. Теперь-то она понимала, что все её отношения были всегда обречены на провал. По той простой причине, что она думала только о будущем, совсем забывая о настоящем.

Они расстались. Перестали друг другу звонить, и, как-то так получилось, что и видеться.

Книга, которую он ей подарил, называлась «Приручи своих драконов». Она никогда не любила читать, и только иногда могла позволить потратить своё время на книги по работе или психологии. Он же всегда был внимательным и помнил даже малейшие детали их разговоров. Именно поэтому он и подарил ей эту книгу, зная, что другие она вряд ли будет читать. И сейчас, глядя на неё, она вспоминала его.

Ей стало тоскливо и одиноко, однако голова перестала болеть. На улице светало, и она поняла, что хочет спать. Глаза её закрылись. Секундная стрелка больше не раздражала. Она заснула.

Проснулась где-то к обеду и почувствовала какое-то облегчение. Захотелось на улицу, куда она и вышла. Ненавязчиво моросил мелкий дождь…

ДОЖДЬ

«Почему в жизни всегда получается так?!» – думала она – «Мы влюбляемся в тех, кому безразличны или в нас влюбляются те, кто безразличен нам». С ней такое происходило всё время, и нынешняя осень не стала исключением.

По ночам, да и по утрам, без теплой одежды было неуютно и зябко, хотя на дворе и стояло бабье лето. Это время года ей казалось похожим, на окончание отношений. Ты чувствуешь, что разрыв близок, но почему-то именно это ощущение поднимает бурю эмоций, которые, как огонь, сжигающий листву, быстро вспыхивают, а затем так же быстро угасают.

Нет, ничего подобного в её жизни не происходило, по крайней мере, этой осенью. Просто она шла по улице одна. Мелкий дождик накрапывал, оставляя на асфальте тёмные пятна. В воздухе висел тот самый запах осени, совершенно непередаваемый, но без труда узнаваемый. И в нём было что-то такое, от чего хотелось грустить, и, одновременно, сесть в каком-нибудь кафе, заказать себе чашечку кофе и погрузиться в воспоминания, что она и сделала со всей своей непосредственностью. И как только она зашла в кафе, дождь усилился. Она улыбнулась про себя. Всё происходило так, словно даже погода подстраивалась под неё, ведь сегодня утром она забыла зонтик. Откуда в ней взялась такая уверенность, она и сама не знала, но что-то подспудно подсказывало ей, что как только она соберётся на улицу, дождь закончится.

Принесли кофе. Мысли разбредались, ей было трудно сосредоточиться на чём-то одном. То перед ней всплывало лицо брата, то человека, в которого она была влюблена.

Принесли мороженое, которое она заказала вместе с кофе. Маленькое счастье в её жизни. Почему все думают, что любовь – это женщина? Она, например, так не считала. Скорее всего, любовь – это мужчина. Не красавец, но симпатичный, среднего телосложения и, пока с ним не заговоришь, ничего особенного. Но стоит завязать разговор, и тебя уже не оторвать. Взгляд его смеющийся, но есть в нём что-то этакое. Почему любовь – мужчина? Да, потому, что только мужчина может быть сильным и нежным, страстным и бессердечным.

Она отпила кофе. Для неё он был ещё слишком горяч. Тогда она взяла ложечку и погрузила в горячую чёрную ароматную жидкость кусочек своего белого и холодного счастья.

Дождь стучал за окном, и почему-то от этого в кафе становилось по-домашнему уютно. Она сделала глоток. Из-за мороженого кофе остыл быстрее, чем она рассчитывала. Снова вспомнился брат. Сколько ему тогда было? Восемнадцать. Вспомнилась последняя годовщина. Она не поехала на кладбище, потому что не могла, не чувствовала в себе сил. С каждым годом становилось только тяжелее. Когда он повесился, она перестала верить в бога, а вместе с этим и просто верить в себя, верить другим. У неё в сердце образовался камень и теперь с каждым ударом, току крови приходится обходить его, и она это чувствует. Смерть брата оказалась слишком сильным потрясением для неё.

Кофе остыл безвозвратно. Снова вспомнился он. Захотелось выпить водки, но заказала желе. Было ощущение, что вот-вот, что сейчас она к чему-то придёт и поймёт…

Цепь замкнулась, в ней заискрило электричество, только вот она почему-то не чувствовала этого тока. Неожиданно чётко она поняла, что осень и дождь, кафе и кофе, годовщина и грусть – всё это лишь переменные, которые, оказавшись в одном уравнении, объяснили ей всё то, о чём она думала с тех пор, как погиб брат. Вера и любовь – это два понятия, тесно связанные друг с другом, и одно невозможно, ущербно без другого. Потеряв веру, оказалось, что она разучилась любить. Что-то внутри неё боролось, пыталось победить страх, страх потери близкого человека, но всё было бесполезно.

К сожалению, одно понимание не могло помочь ей. Надо было что-то делать, нужен был кто-то, кому она сможет довериться.

Она встала. Оставила на столике деньги по счёту и вышла в дождь, надеясь только на то, что он не закончится…

ЗАПАХ

Её запах был везде. Каждый уголок его квартиры, каждая вещь, которой касалась её рука, всё было пропитано им. А он устал от него, ему нужно было вернуть себе спокойствие.

В первый раз это произошло у него дома, на столе. Ситуация была совершенно смешная. Видимо, оттого, что это было между ними в первый раз. Всё произошло так сумбурно. Он просто взял то, что хотел. Как ребёнок, не задумывающийся ещё о том, хорошо ли то, что он делает, или плохо. До этого она долго рассказывала, как трудно её удовлетворить. Он слушал, а потом, когда всё произошло, он неожиданно ясно осознал, как же ей было хорошо. Потом был диван, но всё это детали, подробности, которые совершенно неуместны и не нужны, потому что больше между ними ничего не было. Он вспомнил отголосок разговора, который происходил в его комнате когда-то:

– Неотения кругом, ты понимаешь! Неотения – это когда личинка начинает размножаться и даёт такие же личинки, как и она сама. Половой акт – выполнение природной обязанности. И больше никаких чувств и никаких обязательств, снова борьба за своё выживание.

Они расстались. Перестали друг другу звонить, и как-то так получилось, что и видеться. Но её запах, этот непередаваемый, сводящий все его мысли к абсурду, запах оставался с ним. Он совершенно не думал о ней, но точно знал, что стоит только ей войти в его жизнь, стоит только позвонить, как он снова будет желать её.

Сегодня, несмотря на холодный зимний вечер, он, наконец, решил избавиться от её запаха. Все вещи, которые хотя бы имели намёк на неё, были старательно загружены в стиральную машинку. Форточка и балкон открыты.

Через полчаса он вернулся из магазина. В квартире что-то изменилось…

ЧЕМОДАН

Она собирала чемодан.

Сегодня она должны была уехать. День прошел суматошно. Может, потому, что она почти не спала, а может, из-за того, что целый день только и делала, что думала, тосковала и вспоминала.

С одной стороны, она не хотела никуда ехать, а с другой – не могла отказать лучшей подруге в том, чтобы пожить вместе с ней недельку в четырёхкомнатной квартире, пока её муж будет в командировке.

Вещи складывались по привычке, и она даже сама не помнила, что положила, а что нет, хотя точно была уверена в том, что всё должно быть на месте.

Её жизнь за последний месяц превратилась в противоречивый клубок из разноцветной нитки. Она запуталась в себе, словно паук в своей паутине, и сегодня, может быть, потому, что она должна была уехать, а может по каким-то другим причинам, этот клубок неожиданно для неё самой стал разматываться.

Был он, а ещё остался Валера. С ним она рассталась, потому что не видела перспективы, а ещё потому, что боялась поверить в возможность счастья. Хотя, с другой стороны, она так до конца и не понимала, кто с кем расстался.

Они просто перестали друг другу звонить и видеться. В их отношениях всё начиналось так, как обычно начинается влюблённость: каждодневные звонки, встречи, тесно переплетённые пальцы рук… И всё это было так предсказуемо, что ей становилось страшно от этого. Потому что с Валерой всё начиналось точно так же, а в итоге… Теперь их отношения нужны были только ей. Она слишком часто попадала в рай, и слишком хорошо знала, чем это заканчивается, чтобы повторить такую попытку ещё раз с ним.

В душе у неё ещё теплилась надежда, что, возможно, с Валерой всё не так уж и плохо. Однако с каждым днём надежда становилась всё меньше, и сон, в котором она выходила за него замуж, был, наверное, одним из самых страшных.

Она боялась повторения всего того, что испытывала уже не один раз. Она не хотела менять шило на шило, и, встречаясь с ним, оставалась девушкой Валеры, хотя каждый раз упрекала себя в этом.

Складывая вещи, она неожиданно увидела, что из заднего кармана джинсов выглядывает листик, который, как, оказалось, был исписан её незатейливым почерком. Это было письмо, которое она так и не отправила ему по электронке. Вчитываясь в слова, которые могли прозвучать месяц назад, она невольно закусила губу, а затем почувствовала подступающий комок к горлу и слёзы, готовые сорваться с её глаз:

Привет. Прочитала твоё письмо. Спасибо… Знаешь... У тебя есть особенность – возвращать людей к реальности. Как, например, вчера. И на самом деле я не обиделась… Просто поняла одну важную вещь… Ты никогда мне не простишь, что встречаясь с одним, я однажды набрала номер другого… И подсознательно я всегда буду для тебя девушкой, способной предать. И это моя вина…Раз боишься оказаться на «его» месте, значит, нам лучше быть просто друзьями, потому что доверять ты мне не сможешь никогда, а это важно в отношениях…Ты знаешь, что я всегда рада тебя видеть и слышать. Хотела сказать утром, но не стала портить замечательное утро. Пока.

Зажужжал сотовый. От неожиданности она вздрогнула. Внутри неё проскользнула надежда. А вдруг это он? Хотя она не общалась с ним (или он с ней) уже целый месяц. Однако это оказался Валера. Она глубоко вздохнула и ответила.

После телефонного разговора ей стало даже как-то спокойнее от того, что это был не он. Всё-таки она правильно сделала, что рассталась с ним и осталась с Валерой. Ведь, в сущности, через полгода, а может, и год, у них было бы то же самое. К Валере, несмотря на все его заскоки, она привыкла, и пускай у них что-то не ладилось, но это ведь жизнь и в отношениях всегда так бывает.

Валера просил у неё сим-карту. Нужно было приехать к нему. Она посмотрелась в зеркало. Огромное, на весь шкаф, оно висело напротив кровати, на которой она сидела, собирая вещи, и она вдруг почувствовала себя такой маленькой, такой беззащитной. Взгляд её от зеркала переместился к чемодану, и она почувствовала себя точно таким же стареньким чемоданом, который и бросить жалко и тащить не хочется. Она заплакала.

К Валере она так и не поехала. Телефон отключила.

На вокзале её встретил знакомый вокзальный запах и поезд, который медленно останавливался на первой платформе. В её билете значился вагон номер двенадцать.

В вагоне было еще мало людей, и рядом с её местом только молодой человек укладывал свои вещи. Чемодан нужно было положить наверх, но сама она это сделать не могла.

– Вы не поможете мне? – обратилась она к нему.

СВЯЗЬ

В этом городе ничего не держало меня. На вокзале меня встретил запах креозола и поезд, который медленно останавливался на первой платформе. Я стоял и думал о том, что произошло, совершенно не надеясь на то, что всё окажется более понятным.

– Как ваше имя?

– Михаил.

– Сколько вам лет?

– Двадцать пять.

– Чем вы занимаетесь?

– Работаю на кафедре ассистентом.

– Вы были женаты?

– Да.

– Когда вы развелись?

– Два года назад.

– Когда в последний раз вы присутствовали на похоронах?

– Два с половиной года назад.

– Вам было тяжело?

– Нет.

– Вы сожалеете о том, что развелись?

– Да.

– Почему?

– Потому что мог и не разводиться.

– Какова же основная причина развода?

– Непонимание.

– Вы считаете виноватым её или себя?

– Я считаю виноватыми нас обоих.

– Хорошо. Вы любили?

– Возможно.

– Вы любили свою жену?

– И её, наверное, тоже.

– Вы женились по любви?

– Ну, в какой-то степени, да.

– Какова же основная причина вступления в брак?

– Залёт.

– Вашу бывшую жену зовут Галя?

– Да.

– Вы испытывали чувства более сильные, чем к ней, к другой женщине?

– Да.

– Как ее звали?

– Не помню.

– Хорошо. Что вы чувствовали?

– Я, наверное, любил.

– Почему вы расстались?

– Просто перестали звонить друг другу и видеться.

– Вы жалеете об этом?

– Да.

– Сильно?

– Да.

– Что вас связывало?

– Запах. Меня всё время преследовал её запах.

– Вы тоскуете о ней?

– Да.

– Вы хотели бы её вернуть?

– Да.

– Почему же тогда вы не предпринимали никаких попыток для этого?

– Потому что я был не готов дать ей то, чего она хотела.

– И что же это было?

– Брак.

– Вы же были женаты. Значит, вы были не готовы и тогда?

– Да.

– Вы верите в то, что вам есть для чего жить?

– Да.

– Вы чувствуете, что вас держит в отношениях с женщинами?

– Да.

– Что же это?

– Связь.

– Такая, как была с той девушкой, с которой вы расстались?

– Да.

– Что это была за связь?

– Запах.

– Теперь вы знаете, как разрывать такие связи?

– Да.

– Сейчас я досчитаю до десяти, и вы проснётесь бодрым и отдохнувшим. То, что вы представляли как свою жизнь последние два с половиной часа, всего лишь возможный вариант развития, придуманный мной… Раз, два, три, четыре, пять шесть, семь, восемь, девять, десять.

– Как вас зовут?

– Михаил.

– Сколько вам лет?

– Двадцать.

– Вы переживали смерть?

– Да.

– Чья это была смерть?

– Моя.

– А ещё?

– Гали.

– Вы хотите жить?

– Да.

– Вы верите, что сможете полюбить?

– Да.

– В смерти Гали вы считаете виноватым только себя?

– Нет.

– Кто же тогда виноват?

– Виноваты мы оба.

– Что вас ещё связывает с Галей?

– Она оставила у меня кораблик в бутылке, который хотела кому-то подарить.

– Сейчас он у вас?

– Да.

– Значит, между вами и Галей осталась связь?

– Да.

– Вы понимаете, что ничего нельзя изменить?

– Да.

– Это всего лишь жизнь и она у вас одна.

Придя домой, я нашел несостоявшийся подарок Гали и выбросил его.

Поезд остановился. Я двинулся в сторону двенадцатого вагона, думая о том, что на следующий день, когда проснусь, всё, что я услышал сегодня, будет лишь воспоминанием о сеансе у психиатра, а не обрывками моей жизни. Завтра всё начнётся с чистого листа в новом городе, в котором никто не знает меня.

В вагоне я быстро закинул свои вещи наверх, и уже было собрался достать книгу, когда сзади раздался женский голос:

– Вы не поможете мне?

ДЕЖАВЮ

Время бежит, время несётся. Ты оглядываешься, а за спиной уже целая жизнь, которую нельзя изменить. Ещё вчера тебе казалось, ты всё успеешь, что всё получится, а сегодня… Сегодня уже наступило и всё совсем не так, как ты себе это представлял. Жизнь, которая казалась тебе такой непредсказуемой и интересной, неторопливо идёт по троллейбусным проводам на закат. А ты и сам не понимаешь, когда же заскочил в двери, которые закрылись за твоей спиной.

Но я почему-то знаю, когда это произошло. За последние три года многое изменилось. Всё меняется. У меня была любовь. У меня была жена. У меня был друг. Друзья стали такими далёкими, что даже незнакомые люди по сравнению с ними кажутся ближе.

Всё меняется, меняюсь и я. В худшую или лучшую сторону – не мне решать. Мне остаётся только одно: продолжать, как и раньше, жить. Как и сейчас, пытаться соединиться с окружающей действительностью, людьми. И меняться – изменяться.

Да, я уже не такой, как был раньше. А какой я был раньше, уже и не помню. Помню только, что не такой, как сейчас. А какой я сейчас?

Изменился не только я, но и мир вокруг. Может быть, всё изменилось только потому, что изменился именно я? Парадоксально, смешно, необоснованно, недоказуемо… Но всё же, может быть, это так?

Снова весна за окном вагона, снова мусор и грязь, только во мне нет тоски и одиночества. Что-то новое шевельнулось во мне, и я не могу дать этому определения, объяснить то, что кажется таким странным и непонятным. Это я сам – пустыня, которая никогда не цвела, зима, которая наступила летом, и весна. Всё смешалось и перепуталось в моей голове. Мысли, как овцы, которых пытаешься сосчитать перед сном, когда мучит бессонница, но они почему-то разбежались, и теперь уже точно ничего не разобрать. Кроме того, что я остался один. Но мне от этого почему-то совсем не грустно, может быть потому, что за окном на деревьях набухают почки, и я понимаю, что я – точно такая же почка. Нужно просто подождать, пока потеплеет. И тогда можно попробовать снова жить, снова искать, любить, верить. А обрывки жизни, которые остались за моей спиной – это то, что прошло, что нельзя изменить и что необходимо оставить в памяти.

[1]Группа «Мертвые Дельфины» – «Котики-наркотики».