Ласка

Ласка.

Бердникову Юрию.

Весь день в стену били тугие порывы ветра. За окном поскрипывали ставни, и где-то у соседей выла собака. А во дворе протяжно мычала корова Ласка. Мычала она и в обед. Юрка выходил, задавал ей сено. Вечером она к нему не притронулась.
- И что мамки с папкой так долго нет? - всхлипнула Людмилка.
- Приедут, - отвечал сдержанно мальчик. - Погода-то, ишь, какая. Все дороги по-замело. Теперь их только завтра жди.
Слова брата сестренку не обрадовали. Ночевать дома одним, без родителей! - страшнехонько.
Юрке десять, Людмилке шесть лет. И сколько она себя помнит, ей никогда не было так одиноко, всегда были рядом мама, папа. И зачем они поехали в Зиму? Без них там свадьба не состоится,  что ли?..  Девочка представила, как родители едут назад домой со свадьбы их племянницы. Вначале из Зимы в Шубу  на поезде. Потом в санях до своей деревни, да глядя на ночь, по метели… Ей стало страшно уже за родителей. Чудиться стали волки, которые гонятся за повозкой, медведи. Хотя она слышала, что медведи зимой спят в берлогах. Но от этого не становилось легче. И этот страх ещё больше угнетал Людмилку.
- Давай-ка ложиться спать, - предложил Юрка.
Сестра согласилась и покорно полезла на русскую печь.
- Ты тоже ложись, - плаксиво позвала она.
- Счас.
- И свет не выключай, а то страшно.
- Ну, нашла чего бояться, - с достоинством мужчины ответил он, но электриче-ский свет выключать не стал - в десять сам погаснет.
Ветер к ночи поутих. Стал прослушиваться далекий гул дизеля на подстанции, вырабатывающий электрический ток.
Собака умолкла, лишь по-прежнему тянула унылую песню Ласка.
"И что с коровой делать? - думал озабоченно Юрка. - Доить ведь надо".
Повернулся на бок. Попытался забыться, но не смог.
На полатях, где лежал лук, шебуршали тараканы. Мерно постукивали настенные часы, и слышно было, если хорошо прислушаться, как тихо сползает цепочка с гирь-кой. И ещё слышно, как во дворе тяжело постанывала корова.
Мальчик выдержал полчаса, лежа без сна, потом сел, опустив ноги  с печи.
Глянул на ходики - доходил десятый час. Скоро погасят свет.
"Надо посмотреть фонарь, есть ли в нём керосин?" - подумал он.
Осторожно, чтоб не разбудить сестру, стал спускаться на пол.
- Ты куда? - испуганно спросила Людмилка, выставив голову с печи - глаза встревоженные, светятся.
- Ласку пойду доить, - заявил решительно он.
- Ой! А ты разве умеешь?
- Как-нибудь справлюсь. Смотри-ка, хитрая наука...
- Тогда и я с тобой.
- Да спала бы...
- Нет!
- Ну, как хочешь, - пожал он плечами, надевая валенки. Оно и верно - вдвоём ве-селее.
Девочка за минутку-другую сползла с печи, вскочила в валенки на босу ногу, на-кинула шубёнку, шалёнку и была готова.
Юрке её сборы не понравились. Он достал с припечка шерстяные носки.  
- Надевай!
Людмилка начала было упрямиться - ей и так будет тепло, - но стоило брату только привстать, что означало: тогда сиди дома! - она тут же согласилась. Он помог ей одеться, повязал голову шалью и сказал:
- Побудь-ка, я из сенок  фонарь принесу.
Холодный воздух барашками выкатился из-за порога. Людмилке захотелось по-гладить их, и она провела рукой, как будто погладила по их прохладным спинкам, но как только захлопнулась дверь, барашки исчезли.
Юрка принёс и поставил на лавку фонарь, который смешно называется - "летучая мышь". Снял стекло, вывернул фитиль и ощипал его от нагара, иначе его трудно будет зажечь. Потом выкрутил крышку и глянул в отверстие ёмкости - керосина было много. Зажёг фонарь и восстановил стекло на место.
- На, держи, - подал он фонарь сестре.
Людмилка приняла его вначале одной рукой, но фонарь оказался для неё тяжело-ватым, подхватила другой.
Юрка вытащил из-под лавки подойник, плеснул в него из кадки два ковша воды, снял с гвоздя полотенце, которое мать обычно брала с собой, когда шла доить корову, и направился к двери.
К ночи метель прекратилась. Мороз покрепчал, просушил воздух, и он стал рез-ким, колючим.
На минутку дети приостановились на крылечке, чтобы попривыкнуть к холоду. Прислушались.
Вокруг было тихо. Пробиваясь сквозь рваные облака, луна и звёзды ярко высве-чивались на чёрном небе. Где-то за огородом в лесу постреливали деревья.
Из деревни доносился монотонный гул дизеля.
Несмотря на тишину, страх стал наползать на Людмилку изо всех углов двора. И даже там, где стояла конура Пирата, который не отозвался и не вышел к ним из нагре-той лежанки, было что-то непривычное, пугающее. Девочка, оглядываясь, пошли по двору.
Над дверями стайки , как табачный дымок, слабо курился пар. Он выходил из щели и поднимался кверху, обтекая куржак , похожий на заиндевелые усы. Казалось,  что это была не стайка, а чья-то большая голова и что, как только они подойдут ближе, голова оживёт...
- Му-у-ух! - услышала Людмилка и от страха невольно вздрогнула.
Ласка, заслышав скрип душки подойника, заволновалась. Как только в помеще-ние вошли дети, корова подалась к входу и стала обнюхивать их, тяжело вздыхая.
Мальчик, закрыв за собой дверь, взял у Людмилки фонарь и подвесил на крюк в балке под потолком.
- Постой-ка, - сказал он сестренке и пошёл за треножкой , лежащей в яслях .
Усевшись под коровой поудобнее, мальчик обмыл водой, обтёр полотенцем вымя и, захватив пятерней сосок, с силой потянул его вниз, но знакомой звонкой струйки не послышалось. Повторил другой рукой, на что Ласка резко дернула ногой.
- Стой, чудо! - буркнул Юрка.
Корова не доилась уже сутки, вымя "нагрубло", отяжелело, и молоко запеклось в сосках. А от Юркиных неумелых рук ей стало ещё больнее.
Ласка начала протяжно мычать и отходить. Юрка передвигался за ней, перетас-кивая ведро и стульчик, но корову как подменили. На неё не действовали ни уговоры, ни ворчание дояра.
Вконец рассерженный мальчик сплюнул с досады: неблагодарная! - и отстал от коровы.
- Ну и холера с тобой! Хоть лопни, не подойду, - проговорил он и направился с полотенцем и подойником к фонарю, чтобы его снять и уйти.
- Юра! Юр... - воскликнула Людмилка.
- Чё тебе?
- Дай я попробую? Я маленько доила. Мамка давала.
Юрка остановился.
- А если она тебя потопчет? - спросил он.
- Не-а, не потопчет. Это ты не умеешь, вот она и не стоит на месте.
- Гляди-ка, умеха, - усмехнулся он. Но согласился: - Ну, на, попробуй, - подал по-дойник.
Девочка поддела ведро на руку, повернулась к окошечку, взяла  с подоконника баночку с вазелином, кусочек соли и запела:
- Ласка, Ластёнушка, милая коровушка, я к тебе пришла, кусочек сольки принес-ла...
Корова подняла на неё большие блестящие на свету глаза и, как показалось Юр-ке, присмирела.
- ...Сольку на тебе, а молочко дай мне, - Людмилка подошла к Ласке, погладила ей лыску .
-  На, милая, ешь, а я тебя подою. Ладно? Стой, стой, Ластёнка, - легонько похло-пала по скуле коровы, и та потянулась к её ручке. Слизнула кусочек соли.
Девочка приставила треножку, села под коровой и, прежде чем приступить к дойке, смазала вазелином соски и себе руки. Потом, сделав два-три примерочных движения - вымя было высоко, - начала дойку.
Ласка недоуменно оборачивалась на необычную доярку, но стояла смирно.
Девочка долго раздаивала соски. Уговаривала корову не жадничать и не каприз-ничать, даже пообещала ей во-о-от такой кусок соли завтра принести. Но, однако же, молоко от её "завтраков" не сдаивалось. Пальчики уставали, но Людмилка всё же си-лилась, тянула соски, а голос уже срывался на плач.
- Ластёнушка, ну что же ты?..
Юрка подошёл к ней.
- Не реви. Передохни маленько, - участливо сказал он. - Она, ишь, долго не дои-лась, вот ей и трудно. У неё молоко жирное, маслистое, не то, что у других бурёнок. Вовремя не подои, спекается. Ты как, не замерзла?
- Не-а, - мотнула девочка головёнкой и, тряся пальчиками, опустила руки вниз.
Корова, обеспокоенная бездействием доярки, повернула голову и уставила на де-вочку черные, как мрак, глаза, как будто бы хотела спросить: ну, что же ты, дояруш-ка?..
Людмилка поднесла кулачки ко рту, подышала на них, поразминала пальчики и, придвинув стульчик, потянулась к вымени.
Первая струйка ударилась о подойник чуть слышным звоном. Девочка несказан-но обрадовалась ей и ещё усерднее стала тянуть поддавшийся сосок.
Вторую и третью струйки услышал и Юрка.
- Ай да Людмилка! - воскликнул он и тут же прикусил язык, корова повела на не-го настороженным взглядом, а сестрёнка приложила пальчик к губам.
Раздоенный сосок продолжал выдаивать Юрка - пальчики у Людмилки очень ус-тали. Но теперь мальчик доил осторожно, предварительно смазав руки вазелином, и корова от него не уходила.
Передохнув, девочка села раздаивать второй сосок. Ласке становилось легче. Она уже дышала без подстанывания. Челюстями работала оживлённее, гоняя во рту жвач-ку, и время от времени всё норовила лизнуть маленькую доярку.
Людмилка недовольно ворчала:
- Да стой ты, не вертись!
Ласка затихала. Но потом вновь потянулась к ней, высовывая  розовый язык.          
- Да стой же ты, чудушко!                             
Но корова - её не зря называли Лаской - на доброту и ласку людскую тоже отве-чала лаской. А маленькая девочка сейчас такая добрая, такая ласковая...
Мотнула Ласка головой, шлепнула языком по шубке девочки...
- Ой! - вскрикнула доярка и разом оказалась на полу.
Она опрокинула подойник и, испуганная, заревела.                
Юрка, наблюдавший за ними, рассмеялся:
- Во, как Ласка тебя приласкала!
Корова, напуганная звоном ведра и вскриком девочки, отступила в сторону и ус-тавилась на Людмилку в недоумении. Потом вздохнула, словно усмехнулась, и потя-нулась к ней. Девочка попятилась.
- Да не бойся, это она ластится к тебе.
Людмилка подняла подойник и сокрушённо покачала головой:
- Надо же, молока сколь вылила и меня вымочила.
Молока в подойнике было немного, но и того количества было жалко, поскольку досталось оно с трудом. Это было её первая самостоятельная дойка.
- Мамке расскажешь, как в молочной речке купалась.
Юрка сам сел доить. Но корова отчего-то вновь стала дергать ногой и отходить от него. Мальчик на неё заругался.
- Ладно, Юра, я сама, - подрагивая, сказала Людмилка.
Девочка стала зябнуть. Разлившееся молоко вымочило ей ногу и закатилось в ле-вый рукав. Пока оно было парным, ей не было холодно, остынув, начало холодить.
Людмилка с уговорами, с прибаутками, какие слышала от мамки и какие могла придумать сама, продолжила дойку.
Ласка слушала, стояла тихо, пожёвывая жвачку. Но как только девочка раздоила очередной сосок, корова, облегченно вздохнув, мотнула головой – шлёп языком по шубке девочки! - и доярки на стульчике, как не бывало.
Тут уж не выдержал Юрка.
- Но ты у меня дождёшься со своей телячьей нежностью! - выругался он и намах-нулся. Корова отшатнулась.
- Не надо Юра! - заступилась девочка, поднимаясь. - Она ведь не со зла. - И, по-дойдя к корове, стала сердито выговаривать ей. - Ты, Ластёнка, не шали. Зачем меня лижешь? Я же не твой телёнок, так и нечего меня лизать, - разъясняла она, поглаживая ей скулы, лыску, и, прижимаясь щекой к голове коровы, обиженно добавила: - Ты меня уже два раза со стульчика слизнула, молоко на меня пролила и мне теперь холодно. Ты разве этого не понимаешь? Вот как я тебя теперь буду додаивать, а?..
Корова слушала, хлопала глазами.
- Ладно, Людмилка, раздои последний. Я потом все разом выдою, - участливо сказал Юрка, чувствуя, что сестрёнка стала мёрзнуть по-настоящему.
Девочка взяла треножку и вновь уселась доить. Она опять что-то приговаривала, но слов её уже нельзя было разобрать. Слышалась сплошная дробь: д-д-д-д-д-д. Но Ласке, похоже, такая песня тоже нравилась. Она слушала её с закрытыми глазами. И, как только послышались звонкие струйки, оживилась.
Юрка был начеку. И опередил её намерение. Встал перед Людмилкой. Корова обнюхала его шубёнку, тяжело, как будто бы с обидой, вздохнула и отвернулась.
Юрка надергал из ясель сено, усадил в него сестру и вернулся к корове.
В деревне заглох дизель на подстанции, стало совсем тихо, и мальчик с грустью подумал: свет погас…
Долго ли коротко ли он доил, Людмилка не помнила. Она, уставшая, пригрелась в сене и уснула. Очнулась от звона подойника.
- Ой! И тебя слизнула? - изумилась девочка.                                
- Вот скотинка, а? - возмущался мальчик, поднимаясь. - Ты посмотри что творит, последнее молоко вылила. Ух! - намахнулся на неё стульчиком, но не ударил, а забро-сил его в ясли. Поднял ведро и сказал: - Пошли домой, ну её...
Людмилка, подрагивая, подошла к Ласке, похлопала её по ноге, шее, погладила по голове и сказала совсем по-взрослому:
- Глупая ты ещё, Ластёнка. Совсем ничегошеньки не понимаешь.
Корова облизала холодные пальчики девочки и тяжело вздохнула: может быть, она соглашалась с нею, мол, твоя правда, крошка, глупа я ещё, глупа... При этом пря-дала ушами.
Дети вернулись домой.
Брат помог полусонной сестрёнке раздеться, подсадил её на печь. Потом разделся сам, по-хозяйски развесил одежду, свой и сестрёнки зипунишки , выкрутил в фонаре фитиль до самого маленького огонька и залез к Людмилке. Она уже спала, подсунув натруженные кулачки под подбородок. Было тепло. Но он всё же получше укутал её одеялом.
Спи, умеха. Прижался к ней и вскоре забылся добрым и крепким сном.
Ласка тоже спала хорошо. Она не стонала.
*
Репетитор.

Вова сидел в детской комнате и, заучивая, бубнил:
- Однажды, в студеную зимнюю пору я из лесу вышел, был сильный мороз…
Стихотворение Николая Алексеевича Некрасова ему плохо давалось, может отто-го, что устал, притомился. На улице уже вечер, а он, придя из школы, ещё не отходил от стола.
- … Гляжу, поднимается медленно в гору лошадка, везущая хворосту воз.
На кухне, через коридор, мама и младшая сестрёнка Томочка занимались каждая своим делом. Мама Галя готовила ужин, скоро должен был прийти с работы папа. То-мочка причёсывала куклу Алёнушку, заплетала ей косички и привязывала к ним бан-тики. Девочка, казалось, была безучастна к тому, что происходит в соседней комнате.
Мама наоборот, слышала сына и переживала за него. Она уже однажды подходи-ла к нему и предлагала передохнуть: пойти на улицу – за окном давно уже слышатся голоса детей. Но мальчик отказался. Теперь мама поглядывала в детскую и, вздыхая, говорила:
- Как много стали задавать уроков детям на дом.
Томочка соглашалась с мамой и тоже приговаривала:
- Нитё в коле не поняют. Тёха детик мукают.
- Не говори уж, доченька. Ничего в школе не понимают, только детей мучают, - перевела мама то, что пыталась высказать дочь.
Томочка ещё не совсем хорошо могла говорить. Нет, она бы, возможно, и говори-ла хорошо, но в силу своей необычной сообразительности, девочка не успевала слова-ми за своими мыслями – они почему-то быстрее проносились в голове, чем успевали соскочить на язык, оттого её ломаную речь мало кто понимал. Только мама. Да ещё Алёнка. Она молчаливо слушает и преданно смотрит голубыми глазами на свою вос-питательницу. Правда, бывают случаи, когда Алёнка тоже куражится. Бывает непо-слушной. Тогда Томочка сердится и воспитывает её на своём тарабарском языке. То-мочка сама не каприза и не любит куражливых, и потому строга к своей ляльке, может даже наказать её, поставить в угол. Бывает, строгой даже с Вовой, хотя он и старше. Но уж такой у неё характер, серьёзный.
- Господи, некогда ребенку и отдохнуть, - вздохнула мама.
Томочка тоже вздыхает. Ей тоже жалко брата. И что он так долго учит? Тут запо-минать-то нечего…
Девочка кладёт куклу на диванчик, накрывает простынкой и обращается к маме:
- Маматька, ти помотли за Лёкой, я подю Воке покоблю. Ляня?
Мама некоторое время смотрит на дочь, усваивая её речь, потом соглашается, улыбнувшись.
- Ладно, пойди, пособи Вове. А я посмотрю за твоей Алёнкой.
Вова заучивал:
- Откуда дровишки?.. Откуда дрова… дровишки? Из лесу вестимо. Отец, слы-шишь, рубит, а я отвожу…
Сестрёнка подходит к брату, встаёт напротив него у стола, который едва переросла, и, сведя брови к переносице, строго спрашивает:
- Вока, ти потиму не моесь запонить? Вот как нядя. Отьняди, в тюдёнюю симнюю полю я… – и девочка без запинки прочитала первое четверостишие сти-хотворения.
Вова смотрит на сосредоточенное личико сестрёнки, его глаза выражают удивле-ние: «Однажды, в студёную зимнюю пору я из лесу вышел…» – неужто этакий гномик смог так быстро заучить стихотворение? Он бьётся без малого целый час, и если за-помнил чего, так самую малость. А эта…                                                                                        
- Ти поня? – спрашивает девочка.
Вова машинально кивнул головой в знак согласия, дескать, да, понял. И тут же затряс отрицательно головой – ничего не понял. Что тут поймёшь: тя-тя, тю-тю, полю-голю…
Томочка всплеснула руками.
- Ню, какой ти непонятий! – и вновь стала пересказывать стихотворение, причем теперь уже всё, от начала и до конца.
У Вовы глаза полезли на лоб – ему бы такую память!
- Ти поня? – вновь спрашивает Томочка, переведя дух.
Брат, улыбаясь, пожал плечами: что тут можно было понять, сплошное тарам-барам.
- Ню, как ти не моесь поня? – её черные глазки, словно росой омытые смороди-новые ягодки, смотрят на брата недоуменно. – Воть мотьли: тьнек, - она показала ру-чонкой на сугроб снега за окном и на столе из книжки сделала наклонную плоскость, представляя её за воображаемую горку. На горку поставила ластик (стиральную резин-ку), а внизу под наклоненной стороной книжки поставила точилку для карандашей.
- Етя ти, - показала на зеленую пластмассовую точилку, - а етя лётятка и мутитёк с нокотёк, - показала на резинку. – Поня?
Вова кивнул в знак согласия – «это он, а это лошадка и мужичок с ноготок», - его стала забавлять эта игра.
А Томочка излагала стихами ею представляемую картину, ведя по книжке точил-ку.
Вова всё понимал. Понял, что где-то за горой в лесу отец мальчика рубит хво-рост, а мужичок с ноготок вывозит его.
- «Но, мёкия! – кикунь манюкиня баком, тьванюль подь утьти и бытей тятягаль.» Поня, как нядя утить?
«Но, мертвая! – крикнул малюточка басам, рванул под уздцы и быстрей за-шагал», - мысленно перевёл мальчик скороговорку сестры. Но на её вопрос, - понял ли он, как надо заучивать? – отрицательно покрутил головой.
- Нет, не понял. Повтори.  
- Ню, мёкия! – кикунь манюкиня баком… – вновь прокартавила Томочка. – Поня?
Вова пожал плечами.
Сестрёнка рассердилась.
- Ню-у, ти какой непоня-ятий! Мотли, - девочка теперь уже взяла ластик и пока-тила его по «горке». – Тьванюль подь утьти и бытей тятягаль. («Рванул под уздцы и быстрей зашагал».)
Однако Вова не понимал. Ну, ничегошеньки. И почему он такой непонятливый? – хмурилась девочка. Он так никогда не научится запоминать, если не будет представ-лять себе то, что заучивает.
А Вову забавлял лепет сестрёнки, её удивительная память и та настойчивость, с которой она пытается его чему-то обучить.
Какая она забавная…
У Томочки из глаз готовы были брызнуть слёзы. Ей вдруг показалось, что брат дразнит её и потому заставляет по нескольку раз повторять стихотворение. Тут ещё Вова отвалился на спинку стула, закинув ладони за голову, потянулся и, действитель-но, засмеялся. Может, это получилось не нарочно, от сладкого потягивания. Бывает же такое, потянешься, позевнёшь и потом от удовольствия улыбнёшься, а то и хохотнёшь. Однако девочку его поведение очень обидело и…
Она вдруг схватила ластик и кинула его в лицо брата.
На, тебе, насмешник!
Мальчик вскликнул: - Ой! – и закрыл лицо руками.
Наступило молчание.
Вова, бывало, тоже обижал сестру, не больно-то спускал обид. И, вполне воз-можно, что сейчас он поддаст ей. А рука у него такая горячая!
Но Томочка не сошла с места, не убежала. Стояла, насупившись, и виновато кру-тила пальчиком о стол.
Но долго молчать она не умела. Томочка придвинулась к брату и стала жалеть его.
- Вовотька, я нетяйня… Вовотька, я больте не будю…
Она прижималась к нему, и всё норовила дотянуться до его головы, до его рук и разомкнуть их. Ей казалось, что он плачет. Она так сильно обидела его, так ударила его, что ему теперь очень больно.
- Вовотька, не пать… я нетяйня… – говорила она, позабыв про свой испуг. И она, быть может, тоже заплакала, и даже, наверное, громко от жалости к брату. Но Вова вдруг приоткрыл лицо и произнёс:
- Ку-ку! – и засмеялся, почесывая лоб.
Томочка обрадовалась, запрыгала вокруг него, прихлопывая в ладоши, и они ста-ли друг над другом смеяться.
У девочки глазки просохли, и она посерьёзнела, готовая вновь приступить к занятиям.
- Ню, Вока, давай утить дайте, - сказала она серьёзно.
«Давай учить дальше», - перевёл мальчик.
Однако брат запротестовал, изображая испуг:
- Э, не-ет, Томик, спасибо! Уже научила, - продолжая почесывать лоб, и усмеха-ясь. – Иди к мамке. Только резинку подними.
Девочка подняла с пола ластик, положила его на стол и убежала на кухню, до-вольная тем, что помогла брату и не получила от него подшлёпник за нанесённую ему обиду. Ну, а как ещё объяснять, если до него иначе не доходит?..
Мама Галя, заметив приподнятое настроение дочери, спросила:
- Ну что, пособила братику?
- Да, мамотька, покобила, - ответила девочка и занялась своей воспитанницей, Алёнкой.
Из детской вновь доносился бубнящий голос мальчика. Он читал стихотворение, но уже наизусть. Читал и всё же кое-где запинался.
Тогда из кухни доносился звонкий картавый голосок сестренки:
- В больтик тяпогах, в полютюпки овтин-нём… -  подсказывала она, и Вова по-вторял за ней:
- В больших сапогах, в полушубке овчинном, в больших рукавицах, а сам с ного-ток…
*
Свободное парение.

В один из солнечных зимних дней молодые люди, в возрасте от шести до восьми лет, собрались на колхозной конюшне. Их было четверо: Санька, Вовка, Минька и Ан-дрейка.
- Главное - взять высоту, оторваться от земли и постараться попасть в воз¬душный поток. И тогда, знай себе, пари по воздуху... - объяснял Санька.
Санька - человек с воображением. Он знаком в теории с силами свободного паде-ния, и на практике, не с больших высот (с кровати на пол), но знает, как можно эти си-лы пре¬одолеть в воздушном пространстве, используя потоки воздуха. Как это делают те же птицы, парашютисты. Санька читает давно и кое в чём уже разбирается.
Его идею друзья поддержали, и, чтобы осуществить её, был продуман план, ради которого эта творческая бригада и появилась на конюшне. Самый младший из них Ан-дрейка, поэтому он больше слушал и на ус мотал. Минька на год старше его и настоль-ко же младше Саньки и Вовки. Несмотря на возраст, коллектив был полон романтики и творческих дерзаний.
Вовкин дед, колхозный конюх, бородатый, мрачноватого вида человек, на появ-ление этой компании не обратил внимания. Ребята и раньше бывали, помогали ему в уборке зимовья, мели двор, поили лошадей, ну и прочей работой.
Дед сидел у окна и чинил хомут.
В широких сенях домика конюха, кем-то названной "зимовьюшкой", на стенах на деревянных штырях висит сбруя: хомуты, уздечки, шлеи и дуги. Над каждой конской амуницией белеют надписи - клички лошадей. В дальнем углу навалена куча берёзо-вых метел, которые завезли на конюшню накануне. И как нельзя кстати.
Ребята вошли в сени.
- Берём по две метлы, - сказал Санька и напомнил Вовке: - Веревки не за¬будь.                     
Вовка прихватил старые веревочные вожжи и топор. На колоде во дворе пе-рерубил их на четыре части и бросил каждому по концу.
- Расплетайте.
Ребята принялись за работу.
По двору прыгали воробьи, синички, склевывали просыпанные зерна овса и се-мена трав, натрясённые из сена. На жерди ограды стрекотала сорока.
- Ну что, готово? - спросил Санька, расплетя свой конец. - Теперь давайте лест-ницу.
Минькины глаза беспокойно забегали по зимовьюшке, по её покатой и вы¬сокой, как показалось, крыше. Откуда предстояло взлетать.
- С неё, это, и убиться можно, - проговорил он нерешительно.
- Ха! - усмехнулся Санька. - Это ты с земли взлететь не можешь, а там, в воздухе, как миленький завертишься. Успевай только крыльями махать.
Принесли лестницу, приставили к крыше.
Перед тем, как подняться на крышу, подвязали под подбородками тесёмки шапок, чтобы шапки в полёте не слетели и чтоб уши не отморозить.
- Там, вверху, ещё холоднее, чем на земле, - предупредил Санька.
Потом стали привязывать друг другу на руки, к рукавам пальто, шубёнок, до са-мых плеч прутья от мётел.
После всех подготовительных мероприятий, неуклюже, медленно, как пингвины, с опущенными вниз руками, отяжелевшими под тяжестью опере¬ния, по перекладинам лестницы стали взбираться на зимовьюшку.
Солнце стояло высоко, слепило. Снег, лежащий пуховыми покрывалами и по-душками на крышах домов и на дворовых навесах перед ними, на дорогах и дальних пригорках, серебрился, и вся эта заснеженная пано¬рама была похожа на белые облака, на которые отважные воздухоплаватели под¬нялись. Дух захватывало.
Вовка и Санька валенками вытоптали стартовую площадку на коньке конюшни.
И вот, настал волнующий момент.
- Ну, кто первый? - спросил Санька, оглядывая друзей-единомышленников.
Минька зашатался, словно оступился, и откачнулся на полшага назад. Что-то в этом мероприятии его не устраивало.
- Ну, давай я, - решился Вовка.
Санька поднял руку с "оперением" и положил её на плечо товарища.
- Тогда давай так, как договаривались. Вначале отталкиваешься от крыши, как  можно выше. И как только полетишь, махай крыльями. Понял?
- Угу, - ответил Вовка. Он был немногословен по натуре.
- И самое главное: как только почувствуешь под собой воздушный поток, разво-рачивайся против него и планируй. Пари, вот так.
Санька раскинул руки с мётлами в стороны и, медленно разворачиваясь, по¬качал ими.
- Пари, как... вон, ворона, - показал на мимо пролетающую птицу.
Вовка кивнул: угу...
Ворона, и вправду, летела спокойно на развернутых крыльях.
- А теперь давай… руки в стороны… та-ак… По-ошёл!
Вовкины товарищи, особенно младшие участники испытаний, с любо¬пытством наблюдали за ним. Вовка глубоко вдохнул в себя воздух, выдохнул, опять вдохнул и, разведя руки с привязанными к ним ветками в стороны, присел, оттолкнулся и прыгнул с крыши.
К немалому удивлению, даже разочарованию испытателей, летел он почему-то не так, как летают птицы и почему-то не вверх. Он даже не взмахнул крыль¬ями, не попарил, не покружился. А пошёл быстро вниз, спикировал. И, упав на дорожку, квак-нул, как лягушонок, и задёргал ногами.
Ребята недоуменно уставились на Саньку. Тот с досадой проговорил:
- Ну, кто учил его так летать? Я ж рассказывал... Минька!
Минька побледнел и попятился от него.
- Не-ет, я чёй-то не хочу летать...
- А-а! Смотрите, как надо...
Каждый, кто верит в свою идею, должен смелостью и умением доказывать её на деле. Санька решительно подошёл к краю крыши, раскинул руки в стороны, присел и метнулся в пространство...
Андрейка и Минька стояли на площадке и смотрели во все глаза. Санька ле¬тел... летел стремительно вниз, к лежащему у дорожки товарищу. Крыльями он взмахнул всего один раз и то на старте, а так, в общем-то, его полёт ничем не отличался от пре-дыдущего полёта. Разве что шлёпнулся он на более мягкое место, подняв снежную пыль.
Минька на четвереньках, как рак, медленно пятился к лестнице.
Анд¬рейке почему-то не понравились действия товарища, он ехидненько усмех-нулся и, присев на скат крыши, пошевеливая "крыльями", как ластами, покатился вниз по склону. Целая туча снега устремилась за ним следом и, как только он ухнул в суг-роб, она накрыла его с головой. Хоть так, да слетел с крыши!
Конюх, увидев за окном лавину снега, удивился. Он отложил хомут и, наки¬нув на себя полушубок, поспешил во двор.
Внук его, Вовка, корчился на дорожке. Санька суетился чего-то возле него. И по-чему-то у обоих к рукам были привязаны голяки мётел. С крыши по лестнице неук-люже спускался Минька.
"Они что, с крыши снег сметают?" - удивился дедушка.
С Санькиной помощью поднялся Вовка.
- Что случилось? - наклонился дедушка над внуком.
- С крыши прыгаем, - подкашливая, ответил тот.
- О Господи! А пошто на дорогу? Сугробов мало?
- Промахнулся, дедунь, не туда спланировал.
- Болит што?.. Не зашибся?
- Не-ет.
Вовка попружинил на ногах, потряс руками и в недоумении уставился на прутья, как будто впервые увидел их.
- Санька! - воскликнул он. - Какие мы дураки! Кто ж на метле летает? - и стал срывать "оперенье" с рук, наступая валенками на концы их.                   
- Вы чой-то, голубки, этак полетать задумали? - спросил дедушка.
До него только теперь стал доходить смысл их снаряжения.
- Ну да, - простодушно признался Вовка.
У деда затряслась борода, в глазах заиграли смешинки.
- Полетать?!. Ха! А вот так полетать не хотите? - и он шлепнул внука под зад.
Тот отбежал с прискоком.
- Ну, голуби мои, скажите спа¬сибо, что я бич в зимовьюшке оставил, не то б от вас сейчас только перья поле¬тели.
Дедушка, пряча смех в бороду, собирал сброшенные ребятами прутья.                              
- Где четвертый? Куда его занесло?
- Он на туё сторону скатился, - сказал Минька, показывая за домик.
Он стоял подальше от деда, на всякий случай.
- Идите, откапывайте, не то будет, как медведь в берлоге, сидеть, лета дожи-даться.
Ребята побежали за дом. Дедушка, глядя им вслед, посмеивался и качал головой:
- Это ж надо додуматься, еще бы ступы на ноги надели!
А на жерди ограды беспрерывно стрекотала сорока, словно смеялась над естест-воиспытателями.
*
Сластена.

Минут через десять после начала урока, когда Светлана Владимировна закончила объяснять новую тему, Валежкин поднял руку.
- Что, Бориска? Тебе что-нибудь неясно? – спросила учительница.
Бориска поднялся и застенчиво сказал:
- Не-а. Светлана Владимировна… мне бы это… выйти, - он поморщился, давая понять, что с ним приключилась авария, то есть в туалет приспичило.
Светлана Владимировна, разумеется, поняла сигнал бедствия и разрешила Ва-лежкину выйти.
Бориска под шёпоток и едва уловимый смешок одноклассников торопливо вы-шел. Хм, смейтесь, смейтесь, тут дело неотложной…
Бориска, выйдя из класса, на цыпочки побежал на первый этаж к вестибюлю. Пробежал по лестнице, прыгая мягко по ступенькам. Только у раздевалки замедлил бег.
Ему никто не встретился. Пустынно в школе и тихо. На удачу, даже вахтерши не было в гардеробе.
Бориска приоткрыл дверцу раздевалки и нырнул под откидную доску…
Вернувшись в класс, он, с молчаливого разрешения учительницы, сел за парту.
После уроков все разошлись кто куда: одни – по домам, другие – в студии, в кружки, или в спортивные секции на тренировки, а кто-то мог себе позволить развле-чение. К примеру, аттракционы в городском парке: качели, карусели. И между этими делами – мороженое (пломбир в шоколаде), пирожное, зефир… Бориска большой сла-стена.
После самолёта Бориска вышел на аллейку, слегка покачиваясь: такие виражи, такой полёт – дух захватывает. Красота!
В городском саду из репродуктора лилась музыка. Солнце светило ярко, по небу плыли легкие белые облака. На тополях, кленах и кое-где на дубах распустились  Аленькие лепесточки, а ряды акаций покрылись курчавой зеленью.
Радуясь теплу, дружной весне, на дорожках аллеи, на газонах, то там, то там шу-мели задиристые воробьи, видимо, поучая какого-нибудь плутишку или воришку, слишком разгулявшегося в эти теплые дни.
Бориска, идя к киоску «мороженое», вспугнул их.
- Кишь, шпана!.. – воскликнул он и взмахнул портфелем.
Птицы улетели.
Мальчик шёл, посмеивался, сам не зная отчего, наверное, от удачного дня. И на-певал песенку, что звучала из репродуктора:

Король с войны возвращался домой…
…........
На крыше ждала королева его.
Она ему машет, завидя полк,
Она смеётся, она поёт.
Тирья-тирьяри, трам тирья.
Тирья-тирьяри, трам тирья…
Ура-а!..

Бориска, подойдя к киоску, взял брикетик мороженого в шоколаде и отошёл за угловой столик, там было немного прохладнее, в тенёчке. Он развернул бумажку и надкусил уголок твердой массы. Рот обожгло морозцем, заломило зубы. Бориска потя-нул ртом теплый воздух, перекатывая сладкий комочек язычком. От наслаждения он даже прикрыл глаза. Смакота!
Музыка прекратилась, и через короткое время послышались позывные радио-станции «Маяк». Диктор объявила:
- Московское время четырнадцать часов. Передаём последние известия…
«У-у, ещё рано, - пронеслось в голове мальчика. – Можно ещё часа два погулять, пока родители на работе».
А что сидеть дома, когда на улице так хорошо, и когда в кармане у тебя есть де-нежки.
Бориска полез в карман и достал десяти рублёвые бумажки. Сотню он уже прока-тал на аттракционах. А что жалеть? – не свои же. Он пересчитал деньги, и оказалось, что набирается ещё и на мороженое, и на кино.
Бориска спрятал деньги и сосредоточился на мороженом, оно уже размякло. Он с наслаждением ел лакомство.
Его не покидало ощущение праздника.
По улице вокруг парка в розовой болониевой курточке шла Иринка Колобердина. Она брела какая-то скучная, задумчивая и совсем не радовалась этому тёплому весеннему дню. Видеть человека в таком настроении было даже как-то и не уместно. Сидела бы уж дома с квашеной миной. Бориска отвернулся.
Иринка вошла в ворота парка, немного помедлила у входа.
За деревьями над парком возвышалось огромное «чёртово колесо», доносился скрип качелей и гул аттракционных самолётов.
Девочка вздохнула. Ей туда дорога заказана, как говорит бабушка. На аттракцио-ны приглашают только тех, у того есть деньги, а у неё их нет. Вернее, у неё их не ста-ло. Бабушка дала перед школой. Но в школе их украли. И как она могла оставить их в курточке? Вот разиня!..
Девочка побрела по аллейке, поглядывая обиженными глазами, на распустившиеся деревья, кустарники, на задиристых птиц, как будто бы вся эта веселая компания дразнит её, смеётся над её несчастьем. И эта красота расцвела как будто бы не для неё. На душе у девочки сады не цвели. И оттого окружающий мир ей представлялся в тоскливом цвете. Даже мороженое купить не на что. Она безнадежно, уже в который раз, пошарила рукой в карманчике куртки. Пусто. Не для того их кто-то стибрил, чтобы они там вновь появились.
Иринка с тоской посмотрела на киоск «мороженое», вздохнула и направилась дальше бесцельно бродить по парку. Домой идти не хотелось.
Девочка не замечала, что происходит вокруг, и потому не видела, как Бориска, пригнувшись и прячась за стойки, за киоск, за кустарник, уходил из парка. Он воровато оглядывался на девочку и ворчал:
- Принесло тебя, Колобердиха… Уроки надо делать, а не шляться по паркам. Ко-лобродиха…
Настроение у него испортилось. Чужие деньги ему как будто бы жгли карман. На какое-то время он даже почувствовал жалость к девочке и раскаяние в том, что во вре-мя урока умыкнул из чьих-то курток чьи-то денежки, в том числе и Иринкины. Надо было уж у неё не брать…
Однако, удачно разойдясь с девочкой, забежав за угол, он тут же забыл о раская-нии. Запрыгнул в троллейбус и покатил в центр. Там тоже немало удовольствий. И сладостей тоже.
*
Увеличительное стеклышко.

Ребята шли по берегу реки. Вовка забрасывал удочку и, выжидающе, замирал. Эдик уже не рыбачил, ему надоело. Вовка и не настаивал, - пусть поступает, как знает, -  а у него сегодня своя забота - приболел дедушка Тихон. Хотелось его угостить рыб-кой.
На каникулах Вовка всегда жил в деревне, - радовал своим присутствием деда Тихона и бабу Варю. Он повзрослел: как-никак перешёл во второй класс. Коренастый, полногубый, в сандалиях и шортах на лямках - прошлогодних, полинялых и коротких. Разомлевший на жаре, мальчик казался медлительным. Облупившийся от солнца нос прикрывал пластмассовый козырёк бейсболки.
Эдик, Вовкин ровесник, но выше его ростом, узкоплечий и непоседливый. Одет был в голубую футболку, в джинсовые шорты. На ногах кроссовки. По чистой случай-ности в это лето они оказались в одной деревне. Родители Эдика купили дом по сосед-ству, под дачу, и теперь он вместе с бабушкой отдыхает здесь. Эдик городской, нови-чок в деревне. Поэтому Вовке, как старожилу, приходится учить его уму-разуму, во-диться с ним по просьбе Капитолины Максимовны, старушки приветливой, но глухо-ватой. Бабе Варе она сказывала, что это у неё с войны. Блокаду Ленинграда пережила девочкой, тогда и приоглохла от бомбёжек.
Середина июля. День жаркий. Трава поникла, пожухла. Листья на деревьях по-желтели, ели опустили ветви, и кончики хвои засмолились. Птицы в утренней прохла-де пели, летали, а к полудню замерли. Рыба ушла на глубину, и сколько бы ребята не искали клёвого места, так и не нашли. Со скудным уловом - три пескаря болтались на тальниковом кукане - они возвращались в деревню.
Вовка решил в последний раз забросить удочку у излома реки и стоял, с мольбой глядя на поплавок: ну давай, ну хоть ещё разик!..
Эдик присел под двумя небольшими ёлочками в тени и про себя ругал приятеля:
"Нашёл когда рыбачить, себя морит и меня. Пошли бы домой, так нет, ещё забро-сил..."
В принципе, он мог бы и один уйти, но его смущало одно обстоятельство: когда они шли на речку, то на мосту крутились пацаны. Вовка-то с ними по-свойски, запро-сто, а он тут чужой. Привяжется, шпана деревенская...
Эх, сидел бы он сейчас на даче, спал бы или бабку поддразнивал. Глухая она, все переспрашивает: "Чиво? чиво?.." Как старая скворчиха. Он нарочно рот раскрывает, будто говорит, а она ладонь к уху и: "Чиво?.." Потеха с ней. Потом обижается, плачет. А что плакать? Он что ли виноват, что она глухая?
У Эдика в кармане есть увеличительное стеклышко от бинокля, который ему да-рили на день рождения. Но тот оказался не долговечным. "Умелые" руки мальчика провели ему ревизию, после которой даже папа не мог бинокль восстановить. Но мальчика это не обескураживало, самое ценное досталось ему - увеличительное стеклышко! Увеличилка чем хороша? А тем, что в затеях ловкая и в карман всегда спрячешь. Нужную букву на скамейке выжечь - пожалуйста! Только подержи подольше на солнышке. Тополиный пух поджигает. Погрел, погрел и - фук! Даже на самом тополе можно. Свечой вспыхивает.
Эдик лег на траву, выставил увеличилку на солнышко и наблюдал, как травинка чернеет, надламывается и сгорает почти невидимым пламенем. Одна догорает, а горя-чий лучик уже поджигает другую. Потом третью...
Вовка натянул бейсболку пониже на глаза и не двигался. Стоял долго, вглядыва-ясь в поплавок. Ему даже показалось, что тот качнулся. А может, это померещилось? Дедушка говорит, что бывают такие видения - галлюцинациями называются. Когда долго смотришь в одну точку, то эта точка может расширяться, двигаться и даже ле-тать. Поэтому нужно отвлекаться, водить глазами туда-сюда.
Вовка отвел глаза от поплавка и обернулся. И обмер... Эдик был в кругу огня. Он припрыгивал, топал по траве кроссовками, но огонь, как по разлитому бензину, бежал от травинки к травинке, растекался окружьем, обжигал ему голые ноги. Мальчик под-скакивал, приглушенно вскрикивал, готовый расплакаться.
Вовка, бросив удочку, рванулся к нему. Перепрыгнул через полосу огня, ухватил дружка за руку, потащил и, не давая ему опомниться, столкнул в воду.
Перепуганный Эдик завопил:
- Ты чив-во-о?!. - и, раздавив кукан с пескарями, рухнул в речку, как спутанный. Во взметнувшейся руке блеснуло увеличительное стеклышко и исчезло в воде.
- Сиди здесь, сгоришь! - крикнул Вовка, и хотел было бежать тушить огонь, как вдруг елочки одна за другой вспыхнули факелами, и пламя яростно захрустело по за-смолившейся хвое. Мальчик испуганно отскочил.
Когда Эдик поднялся из воды, то увидел, как Вовка, сдернув с себя сорочку и, окунув ее в воду, бросился догонять огонь, который шел к лесу широким полу-кружьем, оставляя после себя черную гарь.
Над поляной испуганно заметались пичужки, взлетая из травы. Над лесом беспо-койно кричали кедровки, сороки и вороны. А воздух, и без того нагретый за день, казалось, кипел, колебался над палом.
Вовка с ожесточением шлепал рубашкой по языкам пламени, топтал сандалиями чадившие кочки и кустики, спешил: в своём воображении он уже видел огромный лес-ной пожар, и от страха скулил. По его щекам текли слёзы, но он их не чувствовал.
В суматохе он не заметил, как оказался в кольце горящей травы. Со всех сторон припекало. Глаза ел дым. Вовка бросился через пламя наугад и, на его счастье, выско-чил на выгоревшую сторону. Жадно глотнув воздух, стал протирать мокрые глаза чер-ными от сажи руками.
От реки двигался Эдик. Он размахивал футболкой, шлепал ею по траве - огнен-ные брызги разлетались в разные стороны.
- Эдька! - закричал Вовка. - Заходи от леса!
Но Эдик его не слышал.
Со стороны деревни бежали ватага мальчишек.  Они на ходу сламывали ветки, а кое-кто стаскивал с себя рубашки.
Ободрённый их появлением, Вовка вновь пошёл было в атаку на пал, но рубашки в руках не оказалось. Наверное, выронил, когда задыхался в огне, и она сгорела... Вовка скинул с себя шорты и, ухватив их за лямки, побежал к огню. Теперь он не плакал. Появление друзей ободрило его, и страх прошёл.
Огненный круг затухал. Над лугом сизым крылом висел дым. Летали перья обго-релой травы. Пал стихал.
Вскоре послышалось удалое:
- Ура-а! Победа! Наша взяла!.. - кричали Вовкины приятели.
Вовка в плавках, грязный от сажи и копоти, устало плёлся к реке, волоча за лямки шорты. Удочка лежала в воде. Поплавок прибило к берегу. Кукан был вдавлен в илистое дно, из которого торчал лишь прутик да хвосты трех рыбок. Пропал улов.
К нему подошли ребята.
- Вовка, отчего пал занялся?
Вовка пожал плечами, дескать, кто его знает? И, глянув на обгорелые ёлочки на берегу, полез в реку. Он упал в воду и с блаженством раскинул руки.
Мальчишки тоже раздевались и, перебивая друг друга, рассказывали, кто из них первым увидел огонь, горящие елочки, Вовку с пацаном (они ещё не знали, как зовут Эдика). Откровенно удивлялись их смелости, их отваге.
- Если бы не они, - говорили ребята, - то пал перекинулся бы на лес, и тогда был бы бо-ольшущий пожар, его уже ничем не затушишь. Разве что ливень пройдет...
Эдик сидел сзади, опустив голову. Ему было стыдно, казалось, что его презира-ют.
- Эй, пацан, пошли купаться!
Мальчишки прыгали один за другим в воду.
Эдик обрадовано кивнул и шагнул к реке.
*
Пожените меня на Светланке.
                         
Беда накатилась как-то внезапно. Что касается Юрки, то он, пожалуй, ощущал её острее, оттого переживал этот момент с душевным трепетом.
И вот он тот момент настал.
Дома Юрка весь вечер не выходил из комнаты, где жил со своей старшей сестрой (сестра училась во вторую смену и ещё не вернулась из школы). Даже тогда, когда  Ама позвала ужинать, он вышел не сразу.
Подойдя к двери кухни, остановился у косяка.
- Ну, что стоишь? – спросила мама. – Проходи к столу.
Юра медлил. Папа вопросительно поднял на него глаза, - сын перебирал пальца-ми, сосредоточенно глядя на руки. Таким он бывает в тех случаях, когда чем-то очень-очень озабочен или что-нибудь напроказничал. Тогда папа настораживался и спраши-вал:
- Что-нибудь случилось, сын?
Юра не умел хитрить, кивал головой, не поднимая глаз. Глаза у него голубые, чистые, и по ним всегда можно было угадать: что с ним. Если он набедокурил, то они не блестели той живостью, какая обычно в них светится. Если какая-нибудь драма, то они становятся грустными и влажными.
- Так что же случилось, сынок? – спросил папа, прихлебывая из ложки суп. – Те-бя кто-нибудь обидел?
Юра отрицательно покрутил головой, поднял глаза – они слезились.
- Мама, папа… пожените меня на Светланке!
Папа поперхнулся и выронил ложку. Мама, произнеся: - Господи! – осела с та-релкой в руке, в которую хотела налить Юре суп. Родители смотрели на сына – перед ними стоял жених метр ростом, если на него надеть шапку. Он что, шутит?.. Но маль-чик не шутил.
- Я хочу пожениться на Светланке! И как можно скорее, - заявил он.
- Даже так… – папа вытер губы салфеткой и отклонился на спинку стула. – Хм. Ну что же, присаживайся, поговорим. Вопрос нешуточный, обсудить надо.
Юрка прошёл к столу, сел. Лицо его покраснело, но глаза по-прежнему были серьезными, губы поджаты. По всему было видно, что мальчик настроен решительно.
- Рассказывай, что за необходимость такая, что так срочно тебя заставляет же-ниться?

А произошло следующее. В детском саду наступил торжественный момент – вы-пуск старшей группы. Все: и заведующая, и воспитатели, и сами виновники торжества – радовались этому событию, готовились к нему. У всех было приподнятое, празднич-ное настроение. Слышались смех, песни, возбужденные разговоры и, конечно же, было немножко грустно – как и всегда при расставании. И лишь у двух молодых людей настроения не было совсем. Им, наоборот, хотелось куда-нибудь уединиться и там поплакать.
А утро вообще началось с досадной размолвки.
Встретились, как всегда, у ворот садика, где Юра поджидал девочку.
Света заявила:
- А я буду учиться в новой школе. Вчера к нам учительница приходила. Записала меня в первый «А» класс. Вот!
«Вот» – сказала так, как будто была рада и новой школе и наступившей разлуке. Юрка внезапно всхлипнул от обиды и убежал.
Света пожала плечами – дескать, что это с ним? И не стала догонять.
«Ага, вот она как! – обиженно восклицал он. – Подумаешь, новая школа, первый «А»! Воображала». – И почти до самого обеда не подходил к девочке.                                                                
Но Светланка сама подошла к нему.
- Юр, ты что, обиделся, да?                                      
Конечно же, он обрадовался ей, только виду показывать не стал. Из последних сил сдерживался, чтобы не заулыбаться. И молчал.
- Ну, Юр, завтра же у нас последний день, - сказала Света, и голос у неё был лас-ковый, просительный. – Ну, давай хотя бы сегодня и завтра маленько подружим, а?
У Светланки глаза черные, брови изогнуты волной, как у Юриной мамы. Она вся в кудряшках, и косички у неё с бантиками. Она была бы, наверное, самой красивой куклой, если бы её сделали на заводе и продавали бы в магазине. Таких девочек сразу бы раскупили все мальчишки. Но она такая одна.
У Юрки сердце отходчивое, и, когда Светланка предложила «сегодня и завтра маленько подружить» – тут он уже улыбнулся, и вторую половину дня они были вме-сте.
Но радость их была недолгой. Под вечер они опять загрустили. Та тревога, что томила их последние дни, вновь вернулась к ним. Ведь это же их последний день! Зав-тра утренник и – всё!..
- Юр, ты будешь ко мне приходить? – спросила девочка и, подбадривая, добави-ла: - Ты не бойся, мои родители тебя не будут прогонять. Они же знают, что ты мой дружок. Мама даже называет тебя моим женишком, - она засмеялась.
- Ладно, - согласился он. И вдруг спросил: - Свет, а в школе ты будешь с кем-нибудь дружить?
- Не знаю, - пожала она плечами, - наверно. Я же в садике с тобой дружила, зна-чит, и в школе у меня должен быть дружок. Тебя ведь там не будет.
У Юры от такого признания совсем испортилось настроение. Он нахмурился.                                                                                           
- И вовсе тебе не обязательно там заводить нового дружка. Я буду твоим друж-ком!
- Как?! – удивилась девочка.
- А я… Я… А мы поженимся! – выпалил он.
- О-ой!..
- Да! Тогда ты перейдешь к нам жить. Когда люди женятся, что они делают?.. Живут вместе. И мы тогда будем жить вместе. В одну школу ходить будем, вместе уроки учить. – И спросил: - Ты будешь со мной жениться?
Света смотрела на него во все глаза – первый раз в жизни ей делают свадебное предложение. Как интересно…
- А на-ас поженят? Нам разрешат?.. – спросила она, заикаясь от волнения.
Юрка был в некотором замешательстве. Но от даденного слова не отступил.
- По-оженят! – категорически заявил он.
Девочку уговаривать не пришлось.
- К-конечно! – тряхнув веселыми кудряшками, согласилась она.
На душе у них стало веселее.
Вечером за Светой пришла мама. Она поздоровалась с Юрой и, взъерошив ему русые волосы, спросила:
- Как дела, дружок? Как настроение? – и увела с собой дочь.
Юра стоял возле ворот детсада и долго провожал подружку взглядом. Светланка дважды оборачивалась и махала ему рукой.
Их дружба началась давно. Так давно, что он уже и не припомнит когда. Каза-лось, что они и родились вместе, только не понятно, почему у них родители разные? И почему живут в разных семьях? Но к этому они как-то попривыкли. Наверное, потому, что знали – завтра встретятся. Встретятся и обрадуются друг другу. И будут говорить, говорить… Ведь за вечер и за ночь во сне столько можно всего пережить. А Света так много успевает всего за это время, что только слушай.
Кое-что рассказывает и он сам. Но так много говорить, как она и так весело, он не умеет и потому больше слушает…
Теперь же никто так доверчиво не будет делиться с ним сокровенным. И ему те-перь не с кем будет дружить и некого будет каждое утро ждать у ворот детсада…
Как-то (а произошло это в начале зимы) родители Светланки хотели перевести девочку в другой садик, по месту жительства, туда, где они получили новую квартиру. Светланка тогда расплакалась и сказала маме, что – никуда-никуда! – она не уйдёт от Юрки. Тогда переводите и его вместе с ней!.. И она настояла на своём. Родители реши-ли водить дочь в старый садик до конца года. А год-то кончился!
Эх, и зачем им было переезжать в другой микрорайон? Мало ли здесь квартир? Вон их сколько: вон-вон-вон… Юрка потерянным взглядом оглядел огромные коробки пятиэтажных домов, ребристые пестрые экраны балконов. Неужто из такого множества квартир не нашлось бы одной для них?.. Эх, и зачем они так быстро выросли?
Теперь Светланка будет учиться в другой школе. Будет дружить с другим маль-чиком. И кто-то другой будет её провожать домой, как когда-то он, когда они жили в одном микрорайоне. Нет, какие все-таки девчонки дружбанистые! Юре к горлу под-ступила обида, и он едва не заплакал, как сегодня утром. Обязательно ей нужен дру-жок! А как же он?..
Юрка решительно направился домой. Не-ет, он не хочет, чтобы Светланка стала чьей-нибудь подружкой. Она его!

…И вот он сидит перед родителями взволнованный, растревоженный. И что бы они сейчас ни говорили, он будет стоять на своём. Другого выхода нет!
- Юра, а невеста согласна? – спросил папа.                              
- Согласна! Хоть сейчас!.. – скороговоркой выпалил он, готовый, казалось, выбе-жать за дверь, где как будто бы ждала ответ его маленькая подружка.
Папа едва сдержал улыбку, его насмешила поспешность сына.
- Жениться не напасть, как бы женатому не пропасть – так в народе говорят.
- Детсад завтра кончается! Светланку заберут. Она пойдёт в другую школу. И у неё там… у неё там будет другой дружок! Я хочу, чтобы мы учились в одной школе. Мы хотим вместе учиться. Пап, мам, разве не понятно?..
- Почему же, понятно. Значит, поэтому вы решили пожениться?
- Конечно! А для чего ещё?
Родители переглянулись, у мамы слезились глаза – они смеялись и плакали.
- Ну что же… Давай так сделаем, сынок, - сказал папа.- Давай мы этот разговор отложим до утра. До утра дело терпит? – Юра неохотно кивнул головой. – Ну, вот и хорошо. А утро вечера мудренее. Мы с мамой подумаем, и ты подумай. Хорошо? А то вот так вот сразу, с бухты-барахты, такие дела нельзя решать. Да и потом, после же-нитьбы вам нужно выделять отдельную комнату, а куда же мы Лену, твою сестрёнку, переселим? Не выгонять же её на улицу?
- Зачем её выгонять? Мы все втроём жить будем.
- А вдруг она не захочет? Тут, брат, не так-то всё просто. Так что, давай, отложим этот вопрос до утра. Хорошо? – Отец  положил  руку на плечо сына и пожал его.                                
- Ладно. Только завтра чтоб решили! – заявил Юра.                            

На следующее утро они встретились у ворот детсада. Выпускники были наряд-ные, весёлые – оживление царило вокруг. А Света была до того красивой, что, пожа-луй, ни в одной сказке о такой девочке ещё не сказывали. Да и не расскажут.
Она была вся в белом, от банта до самых босоножек, и в кружавчиках. Как невес-та.
- Свет, - сказал он, немножко смущаясь её красоты. – Слышь, мои папа и мама со-гласны…
- Чтоб мы поженились?!. – воскликнула она обрадовано, видимо, её тоже волно-вал вопрос их дальнейшей жизни.
- Нет, - покрутил он головой и с сожалением сказал: - Они согласны, чтобы я то-же учился в твоей школе…
Девочка разочарованно дернула губками, но, похоже, пережила такое сообщение. Махнула рукой.
- А, ладно, так тоже хорошо, - согласилась она. – Мы потом поженимся.
Она засмеялась, и Юрке стало легче. Он почувствовал себя таким счастливым, что от нахлынувших чувств не удержался и обнял свою подружку. Вернее, обхватил её руками вокруг туловища, как обручем, и притянул к себе. Девочка задохнулась и то-нюсенько пропищала, как мышка.
Юрка испугался и разомкнул руки.
Светланка отклонилась от него, удивленная и растерянная, - её первый раз обнял мальчик! Но почему так-то? Чуть пополам не сломал…
Юрка стоял смущенный и виноватый, и такой… такой… Светланке стало жалко его. И в то же время отчего-то было радостно смотреть на него. Она чуть-чуть припод-нялась на цыпочки и прикоснулась губами до его пухлой щеки. Чмокнула так, как это делает мама, когда целует папу при встрече.
Юра смотрел на свою милую подружку и, сам не зная почему, хмурился.
*
Отпускница.
1.
Веру ждали. В последнем письме она писала, что уже в отпуске. Веселье не гото-вили, но разве не радость для нее самой наконец-то оказаться дома. Вдохнуть запах ут-ренней росы и парного молока. Увидеть поутру корову, пастуха, выгоняющего стадо на пастбища. Посидеть под черемухой. Повидать родных. Повидаться с подружками, какие ещё остались в деревне... Она  часто об этом писала. Ну, конечно, в доме при-брали, навели порядок. Дочь-то теперь не та деревенская девчонка, что была прежде. Вымахало, раздобрела, поди, там, на городских-то харчах. Вона какие переводы слала, видать, зашибала девка куда с добром.
Вера не было дома четыре года. Долго Ефросинья Михайловна убивалась по ней. Старшая она была, помощницей. Как ушёл Илларион Минаевич на фронт, так и легло всё хозяйство им на руки. Детей, кроме Веры, четверо, да ещё хозяйство: корова, бы-чок, поросята, две ярки, баран. Курочек с десятка полтора. Худо-бедно жить можно. Война началась, куда что делось? Одно государству сдали, пошло на оборону, другое - продали. Да только без коровы с такой оравой не тут-то было, не потянешь. Сено пер-вую осень с Веркой заготовляли, ломили, как каторжные. На себе вязанками из логов вытаскивали, другого-то места на покосы не давали. Копны метали - на стог ни сил, ни смётки не хватало. Потом с Надькой, с Игнатом мучилась. Досталось же. Да и не только им одним. Разве что Прынин с нуждой не знался.
"Вспомнила черта ни к месту! - ругнулась про себя Ефросинья Михайловна. - Вот по ком фронт плакал".
...В январе сорок второго года Филат Прынин и участковый милиционер Соло-вушкин ходили по деревне и наводили страх. Стоило заслышать стук в раму окна или в дверь, женщины притихали - дошла-таки очередь и до них. Уговоры редко помогали, но при хорошем угощении власти добрели, и хозяйская дочь или сын, подростки, впи-сывались в один из трех списков: "Лесозаготовка" или "Нужен колхозу". Даже лесоза-готовка, где каторжная работа, в лесу, на холоде, в снегу, без отдыха всю зиму, и то так не пугала, как третий список - "Военный завод". Это куда-то, Бог знает где, от дома за тридевять земель... Не могло приземленное сознание охватить той дали, а сердце смириться с утратой ребёнка. И вербовка проводилась не добрым и доходчивым словом, а бессердечно грубо, не считаясь ни с составом семьи, ни с её трудностями. Добродушный участковый в дела  председателя не вмешивался и к концу дня был в самом распрекрасном расположении духа. И только всеобщее горе, охватившее страну, сдерживало матерей от протеста...
Первое письмо пришло от Веры почти через месяц. А ещё через месяц денежный перевод. Потом ещё и ещё, и так все четыре года. Вера писала, что там деньги ей не нужны, а вам, дескать, помогут. И помогли. Ещё как помогали, Верочка. За налоги уходили. Молока, масла не хватало на сдачу, так со стороны прикупали. Потом - яйца, сало, масло, шерсть. Два баранчика осталось от прежних овец, да их держать - мýка и смех один. В конце года сдай полторы шкуры с каждого, хоть выроди, а нет, так Пры-нин всю душу вымотает, милицией застращает. Крутились люди, лебеду с крапивой ели, а налоги платили. А то как же? - дело государственное, война. Спасибо, Верочка, выручали твои денежки. Другим односельчанам городские тоже переводы слали. Но кому понемногу, а кого только подразнили. Оно конечно, дело хозяйское, никто от них не требовал. Им, поди, и самим там несладко, но Верочка регулярно, каждый месяц присылала. Вот уж дал Бог девку, сострадательная, с понятием. Спасибо тебе, деточка.
Ефросинья Михайловна ещё со вчерашнего вечера завела из сэкономленной ржа-ной муки тесто на опаре. Любит Верочка пирожки с зеленым луком и яичком. А уж как приедет, нажарит. Драников натрёт из картошки, щец наварит из молодой крапивки - угощение будет.
Надька и Игнашка выскоблили полы на кухне, в сенцах, на крылечке. Лёнька и Нюська промыли лавки вдоль стен. Дощатый стол она сама скоблила, со щелоком вы-мыла.
"Не дочь встречаю - барыню, - смеялась довольная мать. - Сёдня должна прибыть - нутром чую, глаза чешутся, к радости".
Младшие, Лёнька и Нюська, уж с обеда глаз не спускают с Сурановского проул-ка. И не до игр.
Нюська не помнит сестру, так, что-то смутное и то, наверное, больше со слов Лёньки. Она, говорит он, почти как мамка, только дохлее. А какая, толком и не помнит, сам-то был от горшка два вершка. Надя и Игнатка помнят. Они уже большенькими были. И потом, Вера постоянно с мамкой: то в поле, то на сенокосе, то на ферме - так и прошла мимо их детства. Хорошая или плохая, верь теперь старшим. Но раз мамка этак хлопочет, их в чистое заставила переодеться, наказала не пачкаться, верно, хорошая.
Им была поставлена задача: чуть что, бежать на Пеньчихину гору - там на силос закладывают яму - и сообщить матери о гостье. Обрисовали на словах, какая должна быть Вера: в костюмчике, в шляпке, в белых туфельках, - словом, как Тоська Серёдки-на, что была в прошлом месяце.
Краля с завитушками. Кого-кого, а её-то Нюська запомнила. Знает, какие они, го-родские...

2
Вера не пошла домой деревней. Только вышла из леса и свернула к речке Тугоя-ковке. Знакомым местом перебрела её бродом и, обогнув Пенчьчихину гору, болотцем у подножия, вышла на Нагорную улочку.
Девушка шла босиком, в ситцевом платьице. Несла в одной руке дамскую сумоч-ку, в другой фанерный чемодан оклеенный дерматином, который за долгий путь из-рядно оттянул руки. Туфли и кофточку, старенькую, ещё материну, что в дорогу когда-то мама давала, спрятала в него, как только сошла с поезда.
Выглядела Вера очень молодо для своих двадцати лет. Как школьница, едущая к родственникам на каникулы. Две темные косички, аккуратный валик чёлочки над из-ломом бровей. Глаза голубые, подвижные, но в момент грусти - тихие, скорбные. Губы сухие, бледные, словно перед поездкой девушка перенесла тяжелую болезнь, и температура выжгла с них полевую окраску жарков. Шея высокая и была бы красивой, если бы не сутулость, что, как тяжелая ноша, тянула плечи и голову книзу.
Домой Вера прошла никем не замеченной.
Радостное чувство нахлынуло на девушку, как только она очутилась во дворе. Брякнуло кольцо воротец, а в душе как будто бы вскипел родничок, защипало глаза. Жадным взглядом обежала дом, бревенчатые стены, увидела сквозь рамы комнатные цветы на окнах. Некоторые из них цвели. И Вера с нежностью подумала:
"Ах, мама, мама! Как тебе не тяжело, а цветы живые. Я в своей комнатке тоже за-вела".
В сарайке дверь открыта. Она косо висела, упираясь нижним углом в землю, и натягивала верхнюю кожаную накладку вместо шарнира. Навес голый, без сена, только кое-где свешивалась сухая картофельная ботва. На изгороди некоторые жерди поломаны и связаны веревками при помощи коротышей. Кто-то из ребятишек, поди, лазал за черемухой и сломал. Черемуха стоит широкая, рясная. Когда-то она с неё падала. Поцарапалась...
Вошла в дом. И напахнуло на девушку вместе с летней прохладой комнаты дре-весным углём, тишиной и покоем. Она всей грудью облегченно вздохнула и, поставив на вымытую лавку чемодан, присела рядом.
Русская печь стояла напротив, выпирая углами. Ласковым взглядом Вера оглади-ла её бока от пола до трубы.
"Милая, как я по тебе истосковалась. Как без тебя было холодно..." - подумала девушка и заплакала, как будто долгожданное тепло только теперь согрело её, подто-пило изнутри.
В красном углу по-прежнему, на сделанном ещё папой треугольнике, стоит икон-ка Николая-угодника. Почему именно Николая да еще угодника? - Вера не знала. Но однажды чудо его как будто бы уловила. Как-то, придя с матерью с полей, застали На-дю, Игната, Лёньку и Нюську вымазанными тестом. Дети есть хотели и понемножку помаленьку выловили пальчиками половину содержимого из квашни. Мама спросила:
- Признавайтесь, вы ели тесто?
Ребята в голос ответили: - Нет! - и закрутили отчаянно головами.
- А вот Боженька, Николай-угодник, всё-всё видел, чем вы здесь занимались, и нам сейчас рассказал. Вот, возле воротец.
Дети присмирели и тут же признались. Они с мамой потом долго смеялись над этой шуткой, и она с тех пор с иронией стала посматривать на угол: вот они какие, всевидящие, чудотворцы-угодники.
Но мама не снимает иконку. Может быть, всё ещё молится и за неё и за ребяти-шек, и за папу, наверное, надеется, что в этот раз чудо действительно произойдёт, и он вернётся.
Вера смахнула с глаз слезу, встала. Прошла в горницу. Ей захотелось посмотреть фотографии, где папа и мама, и вся семья. Но, подойдя к порогу, вдруг остановилась.
И чисто убранная комната, и большой фикус в зелёной кадке на табуретке в углу у комода, и цветы на окнах, и тонкая самотканая дорожка, бегущая от маминой крова-ти к детской кровати, широкой, напоминающей топчан, и, наконец, крашенные бугри-стые половицы очаровали девушку. Она с замиранием сердца ступила на пол и почув-ствовала, как холод краски ожог ступни. Было в этом что-то священнодейственное, не-обычайное, райское - такой вот он, родительский дом, по которому истомилась душа в том далёком дальнем далеке!
Вера, не спеша, пошла по прохладным половицам. Обошла горницу и возле каж-дого предмета: цветка ли, старого сундука, комода, кроватей ли - останавливалась, вздыхала. Как будто бы принюхивалась к призабывшимся запахам, приглядывалась к забытым формам. Долго стояла у фотографий, висевших на стене в стеклянных рамоч-ках. Смотрела на отца и плакала. Вглядывалась в себя, в мать, в детей и как будто бы снова была там, в довоенном времени.
Теперь ей не верилось, что была война, что погиб папа, что она из последних сил выстаивала у токарного станка до бесконечности долгие смены, падала, теряя сознание от голода, потому что все деньги отсылала домой, а карточку делили с напарницей - у той тоже было четверо детей да мать-старушка на иждивении.
После обхода дома Вера вышла в огород.
Огород большой, соток двадцать. Хоть и тяжёло, но его всегда засаживали - зима не тётка, кулич не поднесёт. Только на картошку и надёжа. И дранки из неё, и пареная, и жаренная, и просто печёная в печи - блюд сколько угодно. Только была бы она, ро-димая.
Возле баньки картофель не доокучен. Вера взяла тяпку и, не спеша, стала огре-бать грядки. Руки, оказывается, не отвыкли, правда, пристала с дороги, отдохнуть бы...

3
Пришла Ефросинья Михайловна. Подсказало сердце, подтолкнуло. Отпросилась у бригадира и домой. И вот она, долгожданная...
- Вера! Веруня!.. - мать бежала по огороду, не разбирая картофельных грядок.
- Мамочка!.. - вскликнула Вера, опираясь на тяпку, силы ей изменили. Она не могла сойти с места.
Мать подхватила дочь и замерла, приподняв её на груди. Вера прижала материну голову к себе и: - Мама, мама, мамочка...  - шептала, задохнувшись от счастья.
Ефросинья Михайловна держала дочь на весу, не замечая её веса.
- Здравствуй, доченька! Здравствуй, моя долгожданная!..
- Мама!.. - и не могла оторваться от матери.
Наконец мать опустила Веру на землю и, не веря всё ещё своим глазам, но, заме-чая её худобу, вдруг забеспокоилась, просила:
- Здорова ли ты, Веруня?
- Здорова, мамочка, здорова! - отвечала та, тоже взволнованно оглядывая мать. Мама постарела...
- А пошто такая доходная? Как пёрышко.
Вера пожала острыми плечиками; дескать, не знаю. Не наела ещё, и улыбнулась счастливо, облегченно.
- Ну, ничего, доченька, я тебя подкормлю, подправлю, - пообещала Ефросинья Михайловна, стирая с глаз слезы жесткой подушечкой ладони.
Дома шел долгожданный разговор. Мать хлопотала над ужином и выспрашивала у дочери про городское житьё-бытьё. Вера отвечала и с охотой сообщила о том, что ей завод дал маленькую комнатку семи квадратных метров на подселение. Теперь можно Надю и Игната взять в город учиться. Ефросинья Михайловна с удовлетворением вос-приняла это сообщение и хоть возражать против учебы детей в городе не стала, но, как бы ненароком, намекнула о замужестве. Вера, слегка покраснев, отмахнулась.
- Да что ты, мама! Не до этого. Вы ещё бедуете. Надя выросла, Игнат. Помогу те-бе, потом уж... Там видно будет.                            
Ефросинья Михайловна стояла у маленького шкафчика, где составлены чашки, лежали ложки, и с нежностью посмотрела на дочь.
- Да что теперь о нас-то беспокоиться, Верунька? Счас полегче. Счас войны нет. Поговаривают, и налоги сымут. Спасибо тебе, и так ладно подмогла.
Вера согласно кивала головой, оглаживая руки, пальцы, будто желая вытереть из пор кожи и из шрамов от стружки въевшуюся черноту от мазута и окалины.
"Господи! Руки-то, как у кузнеца", - с удивлением подумала Ефросинья Михай-ловна и спросила с сочувствием:
- Работа-то как, очень тяжелая?
Вера опустила руки.
- Ничего, притерпелась...
Поели быстро. Особенно Вера. Того другого нехитрого угощения попробовала и наелась. Ефросинья Михайловна даже всплеснула руками.
- Ты пошто этак-то? Поклевала, как галчонок, и уже готова? Нет, ешь!
- Наелась я, правда, - засмеялась Вера. - Мне много не надо.
Ефросинья Михайловна с напускной обидой стала упрекать:
- Ано конешно, наши харчи не то, что городские. Но, извиняй, чем богаты...  
- Да что ты, мама! Я вкуснее, чем у тебя, и не едала.
- Ага, сказывай, видали мы вашего брата. Тоська Середкина давеча приезжала, так Пелагия не знала, чем и угостить. От молока ей живот дует, от пирогов с луком в нос даёт...
- Тося была в отпуске? - удивилась Вера. - Как я по ней соскучилась. Где она ра-ботает?
- Под Красноярском где-то. Второй раз уже приезжает. Расфуфыренная, разоде-тая, чисто боярышня приехала, - и посмотрела оценивающе на дочь. - Ты-то пошто без нарядов? - матери даже немного было обидно, неудобно перед деревенскими за свою горожанку. - Справила бы себе платьице поновей, али костюмчик, шляпку... - Ефроси-нья Михайловна ещё хотела что-то добавить, увлекаясь образом, что успела набросать мечтательная женская натура. Но тихий, как будто бы сторонний, голос приземлил её.
- Да как-то не на что было одеваться, мама...
Ефросинья Михайловна задохнулась на полуслове, будто хватила горячего.
"Ой! Что это я?" - опомнилась она.
Ей вдруг с острой очевидностью стала понятной та причина, которая не давала её девочке вдоволь наедаться, наряжаться, беззаботно жить. Это та суровая верёвочка, что крепко связывала их вместе, в один узел, все эти долгие годы войны.
- Прости, Веруня!.. - Ефросинья Михайловна, присев перед дочерью, уронила го-лову ей на колени. - Прости, доченька...
У матери затряслись плечи, и из груди вырвался сдавленный стон. Вся доброде-тель, что проявляла дочь к ней, к ним, теперь обернулась материнской болью, состра-данием.
Вера виновато улыбалась, нежно поглаживая уже седеющую голову матери.

4
Пришли с силоса Надя и Игнат. В доме запахло ароматом луговых трав.
- А это... чё вы тут делаете? - спросил подросток, не признав старшей сестры.
Ефросинья Михайловна торопливо поднялась с колен и, вытирая подолом перед-ника лицо, сказала с придыханием:
- На радостях это мы. Веруня приехала.
Первой к Вере подбежала Надя. Обнялись, смеясь, расцеловались.
Игнат смотрел на сестёр и не спешил с поцелуями - не мужское это дело, - хотя едва сдерживал желание броситься сестре в объятия.
Вера сама подошла к нему, пригнула его голову к себе, поцеловала в вихор.
- Какой большой стал и сердитый, - потеребила соломенные волосы брата. - Ну, нá тебе за это подарок, - подошла к чемодану, открыла и вытащила из него черные сит-цевые штаны, шаровары!
Игнат, обрадовано заулыбавшись, принял их и прикинул на себя - таких ни у кого в деревне нет! Последний крик моды.
- Я вам с Лёнькой одинаковые привезла.
- Спасибо, Верунчик! - крикнул подросток и побежал в горницу, на ходу рассте-гивая свои латанные-перелатанные штаны, которые ни грех было бы пустить на поло-вую тряпку.
- А это тебе, Надейка, кофточка. Не знаю, в пору ли? По себе прикидывала. Мы теперь с тобой не больно-то разные.
Надя взяла кофточку, она оказалась шелковой, прижала к губам и глубоко-глубоко вдохнула. Какие же подарки сладко духмяные!
Выскочил из горницы Игнат и закружился. Куда девалась взрослость...
- Ну, как? - восторженно спрашивал он, разводя  широкие штанины в стороны. - Лихо?
- Цыга-ан! Настоящий цыган, - отвечала за всех мать, виновато и радостно погля-дывая на Веру, та улыбалась с тихой радостью, за которой угадывалась грусть пере-жившего немало человека.
Игнат, подпрыгивая, убежал на улицу.
Надя ушла в горницу. А Вера тем временем набросила матери на плечи цвета-стый широкий платок и выложила на стол сатиновый отрез на платье. Ефросинья Ми-хайловна всплеснула руками, протестуя.
- Ты что же это? Зачем? А себе?..
- Что себе?.. Себе подождёт, - засмеялась Вера. - Вы тут совсем обносились. За-была, поди, когда последний раз обнову справляла?
У Ефросиньи  Михайловны к горлу подступил комок: да что же ты со мной дела-ешь, девочка моя?!.
Вышла Надя. Голубая кофточка пришлась ей впору, и девочка сразу повзрослела, посерьезнела, даже осанка изменилась; девушка стала более женственной, грациозней.
- Ах, Надька!.. - только-то и смогла выдохнуть мать.
Ефросинья Михайловна, глядя на дочерей, улыбалась ломаной улыбкой сквозь слезы, и видела перед собой уже не девочек - девушек. Выросли. Как выросли!.. Худо, правда, тяжело было, но выросли. И понимала, что не будь старшей дочери, не отосла-ли бы её тогда на тот военный завод, смогла бы она одна поднять такую ораву? Вот уж воистину: не было бы счастья, да несчастье помогло. И радость, и горе до слёз. Каково-то у них дальше сложится? Войны бы не было больше, войны...
Вбежала Нюська. Она с порога бросилась к Наде, приняв её за городскую сестру; та показалась ослепительно нарядной - в новой кофточке, в платке на плечах (в Вери-ном подарке для матери), стояла перед зеркалом, висевшем на стене, и красовалась.
- Здорова, сестрёнка! - припала девочка в сестре.
- Здорово! Давно не виделись, - засмеялась Надя, а вместе с ней и все присутст-вующие.
Девочка растерянно отстранилась от Нади и вопросительно посмотрела на мать. Рядом с ней на скамейке у окна, из-за света, падающего из него, не разглядела гостью, сидела девушка. Она показалась совсем молоденькой, щуплой и как будто бы смахива-ла на мамку, как Лёнька сказывал, но ничуточку не походила на Тоську Середкину. Ну вот, ни капельки!
Нюська кисло хмыкнула - тоже мне, городская! - и неохотно подошла к сестре.
Лёнька задержался на улице. Игнат щеголял перед пацанами обновой, разводя в стороны широкие штанины.
- Цыганские, - говорил, - сестра с городу привезла!
И Ленька заспешил домой. Его тоже ждала радость.
*
Петя-Петушок.
(Сказка-быль)
Жили дедушка и бабушка. И был у них красавец петух по имени Петя. У Пети была когда-то большая семья, и он любил её, часто гулял с ней, разыскивая для них в земле зернышки, червячков.
Его тоже любили: за внимательность, какую он проявлял к курочкам; за гордость, с какой он ходил по двору… Словом, за многие положительные и прекрасные качества.  
Но однажды пришли нехорошие люди и стали ловить, гонять по двору кур. Курочки кричали, звали на помощь, но на этот раз Петя был бессилен чем-либо помочь им и себе.
Грабители были сильнее, и их было много.
Когда грабители с выловленными курочками ушли, Петя вышел из своей схорон-ки и негодующе прокричал:
- Квот-квот-квот! Куд-куда! – что на его петушином языке означало: - Мерзавцы, негодяи!
Из дома вышла изумлённая бабушка.
- Петя? Живой!.. – и слёзы отчаяния выкатились из её глаз. – Где же ты смог спря-таться?..
- Я живой, - отвечал Петя, счищая с себя поломанные перья и солому. – Но куд-куда унесли моих курочек?   
Бабушка не понимала Петиного вопроса, но чувствовала его беспокойство, его горе. Она взяла Петушка на руки и внесла в дом.
Петю могли услышать злодеи и вернуться.
- Беда, Петя, большая беда пришла, - говорила бабушка, поглаживая его по голов-ке. -  Фашист окаянный принёс её на нашу землю: грабит, жжёт, убивает. Горе нам…
Притих Петя, прижался к хозяйке. Ему, наверное, стало очень страшно.  
- Что же нам с тобой теперь делать? – спрашивал дедушка, озабоченно глядя на петуха. -  Куда бы тебя спрятать? А может тебя пустить на похлёбку?
Но бабушка возразила:
- Нельзя петушка есть. Он у нас остался один от всего хозяйства. Его нужно спря-тать.
И стали они думать, куда бы Петю запрятать? В сарай нельзя, придут немцы или полицаи и отберут. Дома тоже нельзя.
И тогда дедушка предложил петушка в подполье укрыть.
Он вырыл под плахами яму, посадил в неё Петю и укрыл досками.
В ямке было темно и неуютно. Петушку хотелось петь, разгребать землю и оты-скивать червячков. Хотелось взлететь на забор и громко запеть: Кук-аре-ку! Всех по-здравлять с добрым утром. Но в своем убежище он не мог этого сделать и только горь-ко вздыхал и молчал.
Много дней прошло с тех пор, как потерял Петя семью, и остался один. Много у него выпало перьев, появились бледно-розовые проплешины. Под крыльями стало преть, а кожа болеть.
Он давно не купался в пыли, не счищал с себя грязь и вредных насекомых. Гре-бень и бородка у него побледнели, выцвели от тоски и горя.
Состарился он раньше времени, ослаб и спал почти круглые сутки.
Из некогда франтоватого бравого молодца превратился в полуощипанного некра-сивого петушишку.
Иногда глубокой ночью дедушка вынимал Петю из укрытия и пускал гулять по дому. Он ходил, разминал ноги, радовался кратковременной свободе. Хлопал крылья-ми. Дважды пытался запеть, но голос у него настолько ослабел, что был неузнаваем. Петя пристыжено примолкал.
Дедушка с бабушкой сильно постарели и похудели. У них не было еды, но когда Петя появлялся в доме, бабушка чем-нибудь да угощала его прямо из рук. Петя скле-вывал корм, но не наедался и выжидающе топтался возле.
Всякий раз, как только заслышится стук тяжелых сапог и чужой грубый говор, Петя настораживался в своём убежище, прижимался к гнезду. Властные голоса ему те-перь были знакомы, ими владеют нехорошие люди. Они заходили в дом не часто, но всегда шумно, с руганью, возней. Им постоянно что-то нужно, чего-то не хватает, и это недостающее они ищут на чужих дворах.
Петя от страха замирал и оживал лишь тогда, когда они уходили.
Однажды земля вздрогнула. По ней колотили чем-то тяжелым, и эхо от этих уда-ров громко ухало и пугало. Потом грабители бегали от дома к дому с факелами и под-жигали постройки. Загорела крыша и на их доме. Дедушка с бабушкой спрятались в огороде.
Но дедушка все же прокрался во двор и вынес Петю из горящего дома.      
А потом по деревне, гремя гусеницами, двигались танки. На их башнях сидели солдаты. Они махали приветливо руками, шапками.
Односельчане, а так же и дедушка с бабушкой, тоже махали им в ответ и плакали.
Петя встревожено смотрел на творившееся вокруг действо. Он никак не мог по-нять происходящее и от этого очень волновался.
Вдруг кто-то обрадовано закричал:
- Петя-петушок, живой! Здравствуй! – к нему, спрыгнув с брони, бежал солдат. Он доставал из кармана крошки от сухарей.
Петя недоверчиво смотрел на человека и на протянутую руку и не решался при-тронуться к угощению.
- Ну что ж ты? Клюй! – солдат другой рукой поглаживал его по головке, по шее и приговаривал: - Эко как отощал, облез. Не сладко тебе было в оккупации.
Петя осторожно дотронулся клювом до широкой ладони, подхватил одну за дру-гой несколько крошек и проглотил. Потом, глянув с благодарностью на незнакомца, склевал оставшиеся крошки.
Стали подходить и другие солдаты, и каждый чем-нибудь да угощал.  Их шерша-вые мозолистые руки осторожно и ласково гладили его перья.
Ему радовались и удивлялись, потому что живых петухов в освобожденных де-ревнях им видеть не доводилось.  
Петя поел и почувствовал, что в нём появились силы. Он встрепенулся в руках у бабушки и проговорил:
- Квот-квот, - что означало: отпустите меня!
Бабушка отпустила.
Петя вначале неуверенно пошёл, покачиваясь. Затем осмелел, подобрался и поша-гал к обгоревшему дому. Запрыгнув на уцелевшее, обуглившееся бревно, потом на балку, лежащую наискосок, а с неё взлетел на печную трубу и громко прокричал:
- Кук-аре-ку-у-у!
И все, даже те, кто не видел его прежде, оборачивались на этот крик и обрадовано улыбались: жизнь вернулась, мирная, прежняя! Петя-петушок её объявил.
Люди смеялись и махали ему в ответ.
*
Концерт на полустанке.

Второй день военные эшелоны не останавливаются на полустанке. Идут на про-ход. Тоскливыми глазами голодные ребятишки провожают их с бугра в путь, и мысли детей летят за ними вслед. Где-то там, далеко на фронте, дерутся с фашистами их отцы.     
- Ну ладно, пацаны, не куксись, - сказал Кеша, подросток лет четырнадцати, ху-дощавый, в выцветшей большой командирской фуражке. - Давайте репетировать. Вадька, играй, Ленька и Мишка, пойте.
Вадик, бледнолицый, русоволосый мальчик, поднёс к губам тальниковую дудоч-ку, и, зажимая поочередно небольшие дырочки на ней, стал выводить мелодию чем-то похожую на песню "Катюша".
Леня и Миша, глядя в сторону ушедшего эшелона, звонко запели:             

- Расцветали яблони и груши,
Поплыли туманы над рекой...

Другой мальчик, держа руки в карманах - так поддерживал широкие штанишки - старательно вытанцовывал тяжелыми ботинками что-то похожее на флотскую чечетку.
В стороне от них группа ребят выполняли физические упражнения. Один мальчик переворачивался ногами вверх и ходил вверх тормашками. Но то ли от неумения, то ли от слабости в руках, он постоянно падал, ударяясь головой о землю. Отлеживался.
Двое других - боролись. Было заметно, что они поддаваются друг другу, но сопе-ли и кряхтели на полном серьёзе. Девочки кружились на полянке, подгадывая под по-свист Вадиковой дудочки и песни ребят.
Все остальные, не участвующие в репетиции, сидели и стояли вокруг артистов.
- Колька, хватит валяться. Поднимайся.
Мальчик, только что упавший на голову, неохотно поднимался и, натянув сва-лившуюся пилотку до ушей, вновь принялся за аттракцион.
- Венька, Пашка, не халтурьте. Разве так борются? Индюки.
Кешины замечания вызывали одобрения, смех у публики.
- Ты, Федька, не стой. Егози ногами, - поторапливал он плясавшего.
Федя умоляюще посмотрел на Кешу.
- Да я не мóжу. Ноги болят.
- А ты не думай о них. Ты думай, для чего ты это делаешь.
- Дык я, коли счас собью их до мозолей, потом плясать как буду?
Кеша, неодобрительно хмыкнув, неохотно согласился.
- Ладно, отдыхай, - и, повернувшись к окружающим, скомандовал: - А вы подпе-вайте.
Дети недружно запели:

- Выходила на берег Катюша,
На высокий берег, на крутой...

Кеша дирижировал.
Солнце садилось. Вечерело. Ребята с надеждой посматривали на восток, ожидая, что из туманной дымки вот-вот появится очередной эшелон. Боялись, что ночь, опус-тившись на землю, оставит их голодными. Солдаты подкармливали детей, платили им гонорары натуральными продуктами за их концерты. Но вот проходили часы, прохо-дило и желание петь, плясать, ходить "на голове". Подступало уныние.
Кеша предложил рассказывать по очереди всякие истории. На этот раз очередь выпала маленькой девочке. На вид ей было лет шесть-семь. Худенькая, боязливая. Ко-гда Кеша сказал:
- Давай ты, - она спрятала лицо в ладони и задрожала всем тельцем.
- Ну, разнюнилась. Тебя что, бьют что ли?
- Я... Я не умею.
- А тут никто не умеет. И все врут безбожно.
- Я и врать не умею...
- Ну и не ври. Рассказывай, как сюда попала? Откуда ты?
Девочка нерешительно поднялась и, глядя с бугра вниз на полустанок, на нити-рельсы, бегущие на восток, откуда должен был появиться эшелон, идущий на запад, на фронт, сказала:
- Я из Черной Грязи...
Дети рассмеялись.
- Ха-ха! Из грязи, а сама белая, как снег.
- Нет-нет. Я из деревни такой. Её почему-то назвали так.
Кеша поднял руку.
- Дайте человеку говорить. Ври дальше.
- Я не вру, - обиделась девочка. - Я вправду жила там с мамой и бабушкой. Был у нас ещё один ребёнок, Кирюша. Он был маленький. Когда пришли немцы, бабушка околела. Ей было жалко поросёнка, его немцы зарезали. А вечером стали всех выго-нять из домов, и мы убежали в лес. Было холодно, и Кирюша замёрз. Мы его похоро-нили в лесу под елочкой. Потом поморозилась я. Мама сняла с себя тужурку, шаль и надела на меня. Мы с ней две ночи шли к пушкам. Они стреляют, и их далеко было слышно. А днём мы прятались. А потом мама не могла идти. Мама сказала, чтоб я одна шла к пушкам. Я не пошла. Куда я от мамы? - девочка тяжело вздохнула и стёрла с глаз слёзы. - Потом мама померла... Я тоже легла помирать. Сначала я долго лежала и плакала. Жалко было бабушку, Кирюшу и маму. А потом уснула. Видела во сне па-пеньку. Он меня на руках качал и пел мне песенку. Мне было с ним хорошо. Потом я проснулась у тётеньки Вари. Она меня отогревала и натирала жиром. Говорила, что меня нашли солдаты, что теперь я буду жить с ней, как дочка. - Девочка опять всхлип-нула. - А тётенька Варя подорвалась у колодца на какой-то страшной мине, ей ноги оторвало... Потом я долго сидела одна в земляном домике и плакала. Мне было жалко маму и тётеньку Варю. Я сильно кушать хотела... Потом я пошла искать маму. Хотела возле неё помирать. А дяденька Володя на машине отвёз меня в приют, только не сю-да, а в прежний, откуда меня и привезли.
Девочка замолчала, глядя на Кешу большими правдивыми глазами.
Подросток стоял спиной к ней, а когда повернулся, на его глазах поблескивала влага. Он спросил:
- Не врала?
- Не-ет.
- Как звать?
- Маша Гузина.
- Будешь, Маша, в моей труппе, в массовых сценах.
Девочка обрадовалась, на глаза вновь навернулись слёзы.
- Не плачь. Мы здесь все такие.
Вечером на полустанок пришёл эшелон. Солдаты с котелками выбегали из ваго-нов за водой. Торопились по своим нуждам.
Возле закрытого киоска собрался народ - любопытные и пробегающие мимо сол-даты. В центре круга стоял Кеша и громко объявлял:
- Товарищи солдаты! Доблестные наши защитники! Перед вами сейчас выступят артисты местного детского дома. Первым номером нашей программы - песня "Дан приказ ему на Запад". Исполняют Леня и Миша Горевы. Аккомпанирует на свирели Вадик Шумкин.
Кеша первым захлопал в ладоши, зрители недружно поддержали. Затем он подал команду рукой, и солисты, за ними - хор мальчиков и девочек, в котором была и Маша, вышли в центр.
Вадик стал выводить первые звуки, писклявые и звонкие. Потом качнул дудоч-кой, и запевалы невпопад запели. Они волновались, оттого у них получалось недруж-но, торопливо. Но, когда песню подхватил хор, эта нестройность сгладилась, хотя и пестрела разноголосьем. И всё же номер прошёл успешно.
Потом выступил акробат Коля. Прошёлся на руках. Штанишки задрались и белые худые ноги выделывали всевозможные кренделя в воздухе, что немало позабавило публику.
Борцы тоже выступили хорошо. Они основательно вываляли друг друга в пыли, используя подножки, захваты, перевороты через головы. Этот номер был, пожалуй, самым весёлым, отчего все хохотали до слёз.
С чечёткой вышла маленькая заминка. Вадик никак не мог подгадать под ногу танцора. Федя сбивался и не угадывал под такт свирели. Тогда Кеша подтолкнул запе-вал:
- Пойте! - И те запели:

- Крутится, вертится шар голубой.
Крутится, ве-ертится над головой...

И пляска пошла. Какой-то солдат принёс гармонь, заиграл, и концерт принял но-вую окраску. Повеселели артисты, а главное - к их выступлению прибавились добро-вольные плясуны, певцы.
О, какой же это был концерт! Здесь уже нельзя было понять, кто кого веселил, кто кому поднимал настроение.
Солдаты брали детей на руки, танцевали с ними, пели. Отчего у всех было радо-стно и тепло на душе.
Но вскоре запела походная труба, и эшелон медленно тронулся. А солдаты всё подбегали и подбегали к артистам, совали им в руки банки с тушёнкой, хлеб, мыло. Теребили им вихрастые головы и приговаривали:
- Крепитесь, детки. Скоро война кончится, заживём...
И долго махали артистам из вагонов.
А у маленькой девочки Маши глаза застилали слезы, она всхлипывала:
- Папа... Где ты, мой папочка?.. - звала она.     
Эшелон уходил вдаль. Вагоны его извивались темной змейкой.
Дети, кто в чём: в фуражках, платках, подолах - тащили свой гонорар к детдому. Теперь, пожалуй, дня два детскому дому голод будет не страшен.
*
Железнодорожная дуга.

Железная дорога в километрах трёх от посёлка делает дугу и уходит чёрной гри-вой в даль дальнюю...
Ребятишки, как воробьи, облепили эту гриву и не спеша идут к дуге. Одеты они разнообразно и плохо? и многие босиком. Мальчики в старую заплатанную одежду, кое-кто в военных не по росту гимнастёрках, фуражках, пилотках. Девочки в кофтах, висящих на худеньких плечиках, юбках в заплатах. Они идут и время от времени пере-говариваются, смеются, но живость эта стихийная, почти мгновенная. Она быстро вспыхивает и также быстро гаснет - голодному не до веселья.
Тёплый ветерок, перетекая насыпь, тихими порывами пробегает по травам, пока-чивая полевые цветы, пуша вихры детей. Вдоль железнодорожного полотна, среди ро-машек и серых лопухов, осыпанных паровозной сажей, белеет разнообразный мусор.
Дети внимательно осматривают скомканную бумагу, фольгу, в них иногда бывает что-нибудь съестное, головы рыб, шкурки сало, очистки картошки... Много старых консервных банок под гривой, десятки раз обследованные. Одни ржавые, гнутые, не представляющие интереса; другие ещё с маслеными боками, в пыли. Гибкие пальчики ловко очищают их внутренности и всё, что они достают из них: не выскобленный поварами жир, тонюсенькие прожилки мяса – с жадным аппетитом посылается в рот. Пальцы и руки в порезах, у некоторых – языки, от заусенец на этих баночках. Но банок таких мало. И насладит ли подобное блюдо вдоволь… И если всё же кому-то удаётся найти такую банку, счастливцу украдкой смотрят в рот, прислушиваются к причмокиваниям, к смакованию.
У железнодорожной дуги ребята терпеливо ждут, сидя на рельсах, камнях, на на-сыпи. Ждут проходящие военные эшелоны. Здесь поезда замедляют ход и в вагонах теплушках, в дверях стоят солдаты. Они едут на фронт.
Разговор между пацанами вялотекущий. И девочкам не до бесед и не до смеха. Младшие заискивающе смотрят на старших, в их взглядах молчаливая просьба. Стар-шие смотрят независимо, умолять им некого, их бог – выносливые ноги.
Издали, как из былины, чуть заметной точкой появляется чёрный паровозик. Бе-лый фонтанчик из трубы расстилается над игрушечными вагончиками. Ребята смотрят на него с интересом, долго не поднимаются. В их глазах радость и надежда. Эшелон с солдатами идёт на запад, к тем, кто недавно освобождал от врагов эти места и этих ре-бятишек.
Потихоньку паровоз и вагоны вырастают. И, заходя на железнодорожную дугу, состав замедляет ход, паровоз начинает тревожно гудеть.
Ребятишки сходят с рельсов, рассыпаются по пологому откосу кювета. Как толь-ко вагоны заходят на железнодорожную дугу, дети устремляются им вслед. Они кри-чат, машут.
- Дяденька-а! Дяденьки-и!
Солдаты из дверей теплушек глядят на них с любопытством и задором, тоже ма-шут им в ответ.
- Дяденька, брось хлебушко!.. – доносится голос попрошаек.
В теплушках смятение, приветствия смолкают.
Но вот руки нескольких мужчин протягивают круглые, квадратные ржаные и пшеничные буханки. Самые быстрые вёрткие мальчики, а где и девочки, хватают эти гостинцы на ходу и, прижав к груди, отбегают в сторону.
К теплушкам тут же подступают другие ребятишки.
Бегущих за вагонами становится всё меньше. Кто-то устал, обессилил, стоит об-тирая пот и слёзы с лица, с тоской и голодной печалью провожает набирающий ско-рость поезд. Кто-то довольный, ему удалось что-то получить от солдат.
Мальчик лет семи, настырный, одержимый, бежит рядом с вагоном, уцепившись рукой за нижнюю рейку вагонных ворот. Ему уже кричат товарищи:
- Егорка, отцепляйся!.. Егорка, упадёшь!..
Уже в испуге визжат девочки.
Но его словно примагнитило, он не в силах оторваться от порога теплушки. Ему уже кричит усатый дяденька:
- Егорий, браток, остановись! Нá вот, и отцепляйсь!..
И протягивает ему банку тушёнки. Но мальчик не в силах её принять, не в силах оторвать руку от рейки. Того гляди, ноги подвернуться и мальчика затянет под вагон.
Усатый догадался и бросил банку на землю. Егорка, словно запнулся, упал, куба-рем скатившись в кювет, и накрыл грудью банку.
Солдаты, оцепеневшие было от страха за ребёнка, облегчённо вздохнули.
*
Самый счастливый день.

Яков Иванович Седых не имел ни одной награды, хотя все четыре года он был на войне, варился в ее горячем котле, погибал и чудом воскресал. Это уж потом, с годами, стали ордена и медали слетаться к своему герою, украшать его грудь. А до этого, за войну… похоронка за похоронкой, сохранившиеся у родных на божничке, за иконкой - всё его отличие за ратный труд.
…Первую похоронку семья получила в августе сорок первого. В ней сообщалось, что Яков Иванович Седых погиб смертью храбрых на Украине, на высоте 148,7. Яков Иванович и в самом деле был в том бою и бился с врагами насмерть, но смерть его не взяла. Полуживого солдата спасли местные жители и выходили. А потом партизанский отряд, где Яков Иванович также воевал и где тоже был не раз на грани жизни и смерти. Позже, контуженным, он попал в плен, а затем перемещен в концентрационный лагерь близ города Штокенброк. И потянулись долгие дни и месяцы в мытарствах по лагерям: немецким, а после победы - американским и советским.
В сентябре тысяча девятьсот сорок седьмого года по дороге, бегущей меж широ-ких полей, невысоких лесистых взгорков, через темные овраги, пахнувшие прелью и прохладой, шёл человек. Шагал, не торопясь, с посохом из сухостоины в руке и с то-щим вещмешком за спиной. Одет он был в шинель, в гимнастерку, в солдатское галифе и в сапогах. На голове шапка с пятном от звезды. Путь его был долгим, и он, похоже, уже притомился. После каждого километра пути путник приостанавливался, присаживался на какой-нибудь пенёк или сушину и задумчиво курил, оглядывая знакомые и призабывшиеся места родины. Особенно долго сидел он у черемушника и под раскидистой ивой, что нависла над речкой Тугояковкой. Долго они манили к себе, жили в памяти. Подтапливали сердечным теплом, пылкой нежностью и страстью. Здесь, под этими ветвями, живёт его первая любовь… А сама она - любимая, желанная - в деревеньке тут, в Сураново.

В доме старой Амосихи шло веселье. Она выдавала дочь замуж во второй раз. День катился к вечеру, когда на лавку у заплота присел притомившийся путник. Поло-жив палку на ноги, он достал кисет и, не торопясь, стал скручивать цигарку. Из дома из открытых окон доносились голоса, а кто-то зычно, перекрикивая всех, доказывал, что у него вино горше, чем у других.
- Нужно подсластить! Анна, Игнат - горько!
- Горько!..
Молодые, видимо, стеснялись и долго не могли выполнить просьбу. Но потом голоса ненадолго стихли, и вновь оживление с одобрительными возгласами:
- Молодцы!.. - что означало всеобщее удовлетворение.
Из воротец часто появлялись соседки и бежали по домам. Возвращались обратно кто с чем: кто со стряпней, кто с овощами, кто с самогонкой. Прохожий старался на них не глядеть, чтобы не смущать сельчан своим присутствием. Сидел понурый, по-груженный, как видно, в невеселые думы.
Однако он не остался незамеченным. Видимо, кем-то предупрежденная, мать не-весты, старушка, худенькая телом, добрая душой, сама вышла к нему и упросила войти в дом, не погнушаться столом и разделить их радость. Тот начал было отказываться, дескать, он тут случайно, у него дальний путь и неудобно стеснять честную компа-нию…
Но его возражение ещё больше распалило старушку.
- Случайный прохожий, касатик, - это к счастью. Примета такая.
Прохожий согласился, но с одним уговором, чтобы хозяйка не сажала его со все-ми за один стол, а угостила где-нибудь в кухне.
За перегородкой под часами-ходиками сел гость на крашенную лавку. Шинель, шапку повесил у входа на вбитый в стену деревянный костыль, там же оставил вещ-мешок и палку и теперь, повернув седую голову к простенку, смотрел на семейные фо-тографии в деревянной рамочке, некогда умело вырезанной мастеровой рукой хозяина, давно покинувшего этот дом.
Хозяйка поднесла граненую стопку, поставила пельменей в глиняной чашке и тарелку салата из наструганной свежей капусты с луком.
- Выпей, касатик. Выпей за здоровье молодых и закуси.
- Спасибо, мамаша. За здоровье, так за здоровье.
Голос у гостя глухой, сипловатый, как у простуженного.
Выпив, он поморщился.
- Ну, вот и хорошо, - похвалила старушка. И спросила: - Ты вот назвал меня ма-машей, а сам-то намного ли младше будешь? Как прозывают?
Тот замешкался было, ткнул вилкой в капусту.
- Иваном, - ответил гость. И, чуть помедлив, добавил: - А старят, мамаша, не только годы.
Она понимающе, по-утиному покивала головкой, повязанной в платочек, и зато-ропилась.
- Ну, ты, касатик, кушай. Што надо, я тут.
Гость ел не спеша. Хлеб отламывал кусочками от ломтя, клал в рот и жевал его медленно. Также медленно ел пельмени.
Предоставленный самому себе, гость вновь погрузился в просмотр домашних ре-ликвий.
- …Эй, дядя, ты часом не оглох?
Гость очнулся и медленно повернул голову. Старушка стояла перед ним с напол-ненной стопкой.
- Выпей, касатик, ешо… - сказала и осеклась. В глазах "касатика" стояли слезы.
- Спасибо. Больше не могу, - и кивнул на фотографию, где стояла пара молодых первого брака. - Дочка-то за второго выходит?
- За второго, касатик, - ответила хозяйка, приложив к губам уголочек передника.
- А где же тот?
- Игде? Там, на войне где-то… Хороший малый был.
- Погиб, значит?
- Погиб. - Она тяжело вздохнула и быстро-быстро заморгала, сгоняя с глаз слезу.
Вышла на кухню невеста. Красивая, ладная, с голубыми глазами - как небо! - в светло-синем ситцевом платье… У Ивана зашлось сердце, смежились веки.
Невеста глянула на седой ежик незнакомца, на изрытое оспой и старостью лицо и вначале будто бы притихла, словно натолкнулась на что-то знакомое. Однако согбенная, тощая фигура в полувоенной форме отогнала смятение.
- Ты пошто не пляшешь, Аня? Аль подать чего надо?
- Нет, мама. Ничего не надо. Душа моя неспокойна. Вот как будто какая тревога мает что ли... Нужна была эта свадьба… - отмахнулась рукой.
- А как же, Анюта?..
- Эх, мама… - Анна прижалась к матери, поцеловала в голову. - А плясать-то тут не под что. Нет моего игралюшки, и никто не постелет мне пол красным бархатом… - И, пошатываясь, вышла на улицу.
Старушка всхлипнула в передник, отёрла глаза и сказала гостю:
- Плоха у нас ныне свадьба. Через силу. А выходить ей надо. Малый без отца рас-тёт, дом жухнет. Тут путный мужик нужен, здоровый. - И вдруг спросила: - Сам-то ты чей? Откуда и куда идёшь?
Гость задумчиво ответил:
- С войны иду.
- Дык она когда закончилась.
- Война-то кончилась, да не для всех разом. Кое-кому пришлось и после войны за себя повоевать. В плену я был у немцев. Потом у американцев. Фашисты - в тифозных бараках морили, те - душу мотали. Потом свои разбирательство вели почти полтора года. Вот оттого и призадержался.
- Ну, а семья-то есть?
- Была… когда-то… - гость замялся. - Хожу, ищу.
Старушкины глаза всё зорче приглядывались к незнакомцу, и тень не то недо-умения, не то сочувствия проходила по её лицу.
- А скажи-ка мне, касатик, может ли быть такое, чтобы человек на войне пять ра-зов погибал?
- Может, мамаша. Может. И пять, и десять…
- И в живых остаться?
- Всякое может быть… - пожал он плечами, глядя в окно - во дворе у черёмухи стояла невеста. Он вздохнул и добавил: - На войне чего только не может быть…
В горнице плясали под "хромку". Гармонист фальшивил, то сбивался, то затяги-вал такт, а то и просто наигрывал на одних басах.
- Неважнецкий игрок, - заметил гость.
- А, Ромка, Ефима сынишка, играет. Не умеет ладом. Сам-то Ефим не может, ру-ки нет. - И с грустью добавила: - Наша-то "тальянка" сколькой уж год без хозяина ску-чает. А бывалыча… - Сверкнула влажными от нахлынувших воспоминаний глазами.
Вышел жених. Невысокого роста, но ладно скроенный крепыш. Недурен лицом. В костюме, в петлице которого сидела головка белой розы, едва начавшая распускать-ся. В хромовых сапогах.
- Ма, где Анюта? - спросил он, снисходительно глянув на "шилом бритого" не-знакомца - пусть потчуется, коль зашёл.
- Во двор вышла, - кивнула старушка в сторону выхода.
Игнат вышел в сенцы и, протопав чечёткой по ступенькам крыльца, подошел к Анне. Его рука было приобняла за плечи невесту, но она отстранилась.
Гость отвернулся.
- Так говорите, мамаша, некому сыграть на "тальянке"? - вдруг спросил он.
- Нет, касатик, некому. Счас всё на трехрядках наяривают, да на гитарах.
- А если я попрошу, дадите попробовать? - И, видя, как хозяйка не то растерялась, не то засомневалась, добавил: - Когда-то, помнится, играл. Может, и сейчас не оплошаю. Может, и харч ваш оправдаю, повеселю компанию.
- Так пошто, касатик, нельзя? Попробуй. - Она с оглядкой на гостя пошла в гор-ницу и через минуту вернулась со сверкающей перламутром гармонью.
Гость принял её, нежно огладил бока. Глаза его заблестели. Осторожно расстег-нул мехи и, надев ремень на плечо, пробежал по кнопочкам голосов узловатыми паль-цами. Смежив веки, склонился ухом к инструменту. Гармонь растягивал медленно, чтобы только самому слышать поющие звуки.
Заслышав слабый перебор, тихую мелодию тальянки, из горницы стали загляды-вать любопытные. И с интересом и ожиданием они посматривали на незнакомца, ди-вясь тому, что отыскался-таки человек, умеющий играть на некогда горячо любимой за весёлый нрав гармони, теперь забытой, оттеснённой трехрядками и гитарами, а боль-шей частью - по причине гибели на войне задорных игроков.
Пальцы плохо слушались. Чувствовалось, что человек давно не брал в руки гар-мони, не спешил, осваивал, привыкал к кнопочкам. Пожилая хозяйка стояла у русской печи, сложив руки на худой груди. С чувствительным ожиданием вслушивалась в не-стройные звуки - мелодия будоражила память.
Потом послышались звуки задорной "Семеновны".
Тут выбежала  из горницы бойкая на острые частушки бабёнка, гость по голосу узнал её, и потянула гармониста в горницу.
Плясали все. Пела и задорно отбивала каблуками Варвара - так звали песенницу. В паре с ней топал "громогласный" мужик, бухая сапогами. Пустой рукав военной гимнастерки, выскочивший из-под ремня, мотался из стороны в сторону. Ромка, маль-чик лет тринадцати, притих возле ожившей "тальянки" и с жадностью и завистью на-блюдал за пальцами гармониста.
В горницу вошла Анна, и в растерянности или в предчувствии чего-то необычайного остановилась у косяка двери.
Как только "тальянка" стихла, Анна подалась было вперёд, но гармонист отвер-нулся. Варвара не дала поставить "музыку", присела перед гармонистом горлицей и, обняв гармонь, словно воркуя, стала упрашивать:
- Дядя Иван, милый, дорогой, поиграй, поиграй ещё. Так давно от души не пляса-ли, не пели. Будь ласка, а?
Её хмельной бархатный голосок будто тронул сердце музыканта, он согласился.
Уловив мелодию, Варвара запела первой:

То не ветер ветку клонит.
Не дубравушка шумит…

Песня ещё не закончилась, когда Анна присела перед гармонистом, приобняв "тальянку". Но тот вдруг встал, сдернул с плеча ремень и поставил гармонь на свой та-бурет. Чуть заметно поклонился, попрощался с публикой и, сутулясь в неловкости за причиненное беспокойство, вышел из горницы.
Старушка, вытирая передником глаза, норовила остановить гостя. Старалась пе-рехватить его взгляд, чем-либо услужить, лишь бы услышать от него ещё хоть одно-единственное слово. Ей казалось, что прежде она недопоняла, не уловила чего-то тако-го, что помогло бы ей разгадать этого человека.
Анна вышла на кухню. Сквозь туманную зыбь следила за незнакомцем, припав грудью к углу печи. И суета матери, и поспешность гостя - как наваждение, как сон. И нет сил вмешаться, остановить путника. Оторопь и тревожное чувство чего-то неуло-вимого, но до боли ранящего сердце, отняли их.
Незнакомец вышел из дому. Опираясь на палку, торопливо прохромал через двор и скрылся за воротами.
Мать невесты растерянно оглянулась, удивлёнными глазами обвела гостей, сгру-дившихся у дверей горницы и на кухне, остановила недоуменный взгляд на дочери, как бы спрашивала: что это было и кто это был?.. Анна стояла, не замечая ни жениха, пытающегося отвлечь её, ни гостей. Она смотрела в окно на удаляющуюся сутулую фигуру.
- Аня! - вдруг вскрикнула мать. - Анна?!.
И этот крик, как толчок, вывел дочь из оцепенения. Сердце всколыхнулось. Без-рассудно повинуясь его силе, его порыву, выбежала из дома. Мелькнула за окном и, разметав где-то за оградой туфли, бежала босиком по пыльной дороге.
- Яша-а! Яшенька-а!.. - услышал Яков Иванович за спиной и обмер.
Голос был тот, родной, который слышался во сне, в бреду, что грезился наяву, за-ставляя бороться, требуя выжить. Голос, на зов которого он столько лет шёл, который долго ждал и жаждал услышать. И вот он! Остановись, обернись…
Яков Иванович будто попал в бушующий поток. Ноги с трудом повиновались, и что ни шаг, то тяжелее идти. Дорога волнами текла навстречу, играя рябью. Но он уп-рямо шёл, надеясь, что человек, его зовущий, отстанет от него, поймёт, что ошибся. Какая он теперь ей пара, такой красивой, молодой…
- Яша-а! - женщина догнала и повисла на его плечах.
И он вдруг почувствовал, что нет сил сопротивляться, нет сил оттолкнуть. Опья-няющая покорность вязала по рукам и ногам.
- Ты… Ты, Яша! Наконец-то…
"Зачем? Зачем?" - вспыхивала в сознании какая-то не то трезвая, не то хмельная мысль и тонула, вязла в затуманившемся мозгу, и та же покорность заставляла повино-ваться.
- Я только повидать… тебя… сынишку… Я догадывался, что он есть.
Хотел увидеть вас хотя бы издали…
- Яша! Ах, Яшенька! Чудак мой долгожданный… - Она глядела на него, плача и смеясь, целовала впалые глаза, изрытое оспой лицо, шрамы.
- Нет, нет, Аннушка! Я теперь не тот, какого ты ждала. Ни молодости нет, ни здоровья…
- Яша, Яша, что ты говоришь? Родной мой, я тебя ждала любым. Больного - вы-лечу, раненого - выхожу, а старость сама от нас отступит. Пойдём, пойдём домой… - И повела.
И они пошли, покачиваясь, пьяные от счастья.
На этот раз Яков Иванович сдался в плен добровольно.