Когда рак свистнет

                                                                    Андрею Мартынюку посвящается.

  – Почему это случилось?

  – Почему это случилось со мной?

   Опомнившись, я тревожно посмотрела направо, налево, стараясь понять по лицам окружающих: вслух были произнесены эти вопросы, или они прозвучали лишь в моей голове. Однако народ держался спокойно, насколько это возможно после длительного стояния на автобусной остановке. В мою сторону не поглядывали, исподтишка, так, как обычно смотрят на сумасшедших, любящих разговаривать на улице с невидимыми собеседниками. «Уф, кажется, пронесло!» - вздохнула я, и тут же в моей голове вновь запульсировало:

 –  Господи, за что?!

   Однако не на всякий вопрос есть ответ. Некоторые вопросы только кажутся простыми, а на самом деле за их простотой скрывается невозможность получить однозначный ответ. Ну, действительно, почему вот уже который день светит солнце, небо синеет, словно после генеральной помывки, трава предательски зеленеет изумрудной свежестью, и даже облака, похожие на полупрозрачные клочки ваты, примостились на краю неба. Дождя, под который можно подставить лицо, нет, и вряд ли будет, а потому, несмотря на вывернувший из-за поворота рейсовый автобус, мне пришлось развернуться и поспешить назад, к зданию поликлиники, в скромный больничный скверик, туда, где меня никто не увидит. Почти всегда сквер пустовал. Сначала люди спешили на приём, потом – домой или на работу. И даже пенсионеры сюда не заглядывали. Только такие, как я, могли искать здесь уединения.

   Позавчера, когда врач сказал, что у меня – опухоль, я, конечно, расстроилась, но как-то так, не очень – в тот день предстояло переделать кучу дел, и голова отказалась думать на всякие посторонние темы. Проблемы я решала по мере поступления, и их было много без всяких докторов. Я так и не смогла найти нормальную работу. После того, как наша жизнь полетела вверх тормашками, университетский диплом перестал что-либо значить, а у меня за время учёбы не образовалось нужных связей. Поэтому приходилось курьерствовать, трудиться уборщицей и фасовщицей, вкалывать на разных однодневных подработках. Но что поделаешь? Если и было в нашем тихом городе учреждение, где с людьми разговаривали грубо, так это биржа труда, куда меня тогда вызвали. Но, как выяснилось, вызвали по пустяку, а не для того, чтобы предложить достойную вакансию. Я не успела выйти из кабинета, как специалисты по кадрам, две упитанные тётки с губами одинакового цвета, принялись болтать:

  – Чистенькую работу им подавай! А где её на всех набрать?!

  – Да уж, образование получат, а делать ничего не научатся.

   До общения с ними я верила, что жизнь, наконец, налаживается, и потому диагноз прозвучал траурным маршем, тоскливым, печальным, но не моим. Словно идёшь по улице и вдруг встретишь похоронную процессию, проводишь её взглядом и тут же, отбросив душевный трепет, появляющийся при виде гроба и толпы скорбящих родственников, заспешишь дальше по своим бесконечным делам.

   На следующее утро, посмотрев сначала в окно, а потом – в зеркало, я поняла: «Доктор ошибся». Яркий свет благотворен для оптимистических прогнозов. Но терапевт, ничуть не усомнившись в результатах УЗИ, послал меня к онкологу, а тот почему-то сразу же начал говорить об операции.

  – Откладывать на потом не стоит… –  несколько раз повторил он, выводя в моей карте зигзагообразные каракули. У меня даже появилось чувство, будто он готов резать хоть сейчас.

   Всё же появились у нашего времени и положительные моменты: например, рентген стал делом добровольным. Потому как дорогим. И если ты – безработная, то никто ни на чём не настаивает.

   Из больницы я ушла с невысказанным, хотя и с подразумеваемым напутствием – думайте! То есть ищите деньги! Однако в начале пути неподтверждённый диагноз лучше смертного приговора; да и когда считаешь каждую копейку, трудно расстаться с несколькими сотнями.

   Вернувшись домой, я приготовила ужин, посмотрела телевизор, поговорила с бабушкой. Так, ни о чём. Прежде мы не находили общего языка, не находили его и сейчас, просто она постарела и стала нуждаться в помощи, а я повзрослела и научилась не реагировать на её глупое брюзжание. Вчера я даже быстро уснула, а, проснувшись, неожиданно почувствовала: отныне моя жизнь станет иной.

   Выдержки мне хватило лишь на завтрак.

   – Куда это ты собралась? – мгновенно насторожилась бабушка, приподнимаясь на постели. Уж не знаю, почему, но мою любую попытку выйти из квартиры она воспринимала в штыки. – Дома тебе не сидится!

  – У нас закончилась картошка, – соврала я.

   Как всегда, бабушка со мной не согласилась:

  – И не нужна нам картошка. На обед я макарончиков хочу!

  – Но ты ещё и ужинать привыкла! – отозвалась я от двери, оставляя старушку без удовольствия от ежедневно-бесполезных пререканий.

   Только бы не встретиться с соседками, молила я небо, сбегая по лестнице. А слёзы, переполнив душу, заструились уже по щекам, и остановить их сил не было. Иногда человек способен выдержать нечеловеческое напряжение, но едва равновесие нарушится, как эмоции берут верх, и тогда не остановить катастрофы.

   Говорят, что преступники любят возвращаться на место преступления. Я тоже поспешила к поликлинике, около которой почти всегда пустовал маленький больничный скверик.

   Отгородившись от улицы белыми стволами берёз, я дала волю отчаянию. И тихие слёзы перешли в рыдания -  я заплакала навзрыд, во весь голос, без оглядки на то, что меня могут услышать. 

   Приступ продолжался больше часа, затем я успокоилась, вытерла лицо и собралась покинуть своё скромное убежище. Но тут из глубин подсознания всплыл роковой вопрос: почему? И слёзы полились вновь. Носовые платки, и из кармана, и из сумочки, давно были мокрыми, однако ручьи всё текли и текли.

   Истерика – не лучшее времяпровождение. Пора было успокаиваться.

 –  Перестань! Хватит! – обратилась я сама к себе.

   Однако эта скромная просьба не подействовала. Тогда я взмолилась:

   – Успокойся, ну, пожалуйста! 

   Только та, сидящая внутри меня, успокоиться не пожелала. Она даже чуть не завыла, истошно и утробно: «У-у-у!»

  –  Да что же это такое! – разозлилась я. – Разве можно реветь два часа?!

   Вполне можно, как оказалось. Прежде я совершенно не предполагала, что в женщине таится такая масса слёз!

  – Не плачь! – продолжала я увещевать свой непослушный организм. – На кого ты стала похожа?! Хочешь, чтобы появились морщины?!

   Но и этот безотказный аргумент не подействовал. Наоборот, он вызвал новый приступ отчаяния. Представив, какая образина образовалась сейчас на месте моего лица, я, прижавшись щекой к белому стволу, зарыдала ещё безутешней, а когда подумала: «Не всё ли равно, какой лежать…», – то впервые во взрослой жизни затряслась от рыданий.

   Некоторые доживают до глубокой старости и умирают в своей постели, окружённые детьми и внуками. Несчастья происходят не со всеми. И никто не знает, почему одним везёт, а на других, как из рога изобилия, сыплются проблемы, неудачи, болезни… Отчего такая несправедливость? Нет, я совсем не хотела, чтобы рок переадресовал мою болезнь кому-то другому. И я знала, что никто и никогда не ответит на эти вопросы, однако продолжала шептать, истово и отчаянно: почему? за что?

   Пора было возвращаться домой, но как появишься перед бабушкой плачущей и несчастной? Сказать ей правду? Ни за что. Хотя о несчастье говорить хочется. Ведь у нас, у женщин, горе, выплеснутое со словами, уменьшается. Только бабушка была не тем слушателем... К тому же в словах утешения или ободрения я пока не нуждалась. Если беда слишком велика, то её, прежде чем обнародовать, нужно сначала перемолоть, словно зерно, между жерновами собственной души.

    «Сколько ещё проживёт бабушка – полгода, год, – думала я. – Не стоит её огорчать. Пусть она так и не узнает плохих новостей».  

   И снова, будто кого-то постороннего, я принялась уговаривать себя – успокойся! Но доводами разума слёзы не остановить! Отчаяние сильнее слов. Поэтому мне вновь и вновь пришлось возвращаться от автобусной остановки к берёзам, чтобы среди радости весеннего пробуждения переждать очередной приступ отчаяния.

  Наступил ужасный период – я могла заплакать в любой момент. Уговоры и внушения не помогали! И у судьбы я стала просить лишь об одном – чтобы слёзы прорывались не дома. Это только вначале имеет значение, что будут думать люди об этой плаксе, одетой в мою одежду, и с похожим на меня лицом, а потом понимаешь: мой долг – скрыть от бабушки страшный диагноз. Пусть продолжает, если ей от этого становится легче, укорять меня не гарантирующим работу образованием и находить многочисленные недостатки.

   В один из вечеров, который мы с бабушкой коротали дома, сидя каждая в своём углу, в квартире раздался телефонный звонок. От неожиданности я даже вздрогнула. Вот ведь какая штука: если у тебя всё хорошо, то телефон трезвонит без умолку, а стоит произойти неприятности, как он замолкает.

 –  Ты куда исчезла? Уж не на Багамы ли махнула?

   Голос подруги вибрировал ехидными модуляциями, а я, вцепившись в трубку, испугалась – как бы мой не задрожал.

  – Собираемся в шесть, как обычно, – сказала Таня.

  – Что? – растерялась я. Крохи земных удовольствий, сгорев, серым дымом растаяли в небе. Увы, я совершенно забыла, что у людей бывают дни рождения. – Ах, да! Что ты, я всё помню! И даже подарок приготовила. Нет, не скажу, ты увидишь его только в субботу.

   Это была наглая ложь. Подарок лежал где-то на магазинной полке, и мне, страшащейся выходить в места скопления людей, теперь предстояло его найти.

   Таня встретила меня возгласом удивления и не отстала до тех пор, пока я не призналась, отчего выгляжу распухшей ведьмой.

  – Ну, ты даёшь! – протянула она. – А что говорят врачи? Можно ли надеяться на выздоровление?

   Меня всегда удивляло, почему бабушка и Таня – не родственницы. Они были странно похожи и часто говорили так, что сквозь ткань обычных слов проглядывала грубая, злая изнанка. Но я слишком долго молчала – и меня понесло. С воодушевлением принялась я пересказывать, что говорил мой лечащий врач, и какие процедуры нужно будет пройти, но тут глаза у подруги стали отсутствующими, и она выпорхнула на кухню. «Проверить, не сбежала ли жареная курица», – поморщилась я. Но Таня была права.

   Первые десять минут застолья внимание гостей было целиком приковано к моей персоне – на меня смотрели, кто – с сочувствием, кто – испуганно, и спрашивали, как я себя чувствую.

  – У тебя ничего не болит? Совсем ничего?

   Потом хозяйка, видимо, решив напомнить, чей сегодня праздник, авторитетно изрекла:

  – Синие круги под глазами у тебя и раньше были. И ты ничуть не похудела. Как была плюшкой, так ей и осталась.

  «Ничего себе!», –  мысленно ахнула я. Однако высказывание сработало ушатом ледяной воды, отрезвляющей и укрепляющей дух. Возмущение вытеснило жалость к себе, к тому же гости уже смеялись над очередной Таниной колкостью. И рядом с ними всё плохое забылось. Моего настроения хватило даже на то, чтобы прокричать тост за именинницу, но едва из динамика зазвучал голос Джо Дассена, который пел о том, что падает снег, как отчаяние вернулось. Сначала я ринулась в ванну, где попыталась переждать слёзный ливень, а затем, поняв бесполезность ожидания, тихо проскользнула к двери. И никто не заметил моего исчезновения.

   Больше мне не звонили и в гости не звали. Да я и сама не хотела ни с кем встречаться. Зачем позориться? Чьи-то печальные глаза, слово, мелодия – и я начинала реветь. А ведь это всё-таки ужасно, когда друзья или просто знакомые видят, как от набегающих слёз твоё лицо начинает скукоживаться.    

   За всеми этими переживаниями я совершенно забыла о Диме, а он, оказывается, приехал домой. Наверное, как всегда, ненадолго. Теперь многим в поисках работы приходится покидать родные места. Я увидела его на улице; он стоял с Таней, и они весело смеялись. Я дёрнулась, чтобы выйти, но потом плюхнулась назад. С какой стати выскакивать из автобуса, если спешишь? Впрочем, и если не спешишь - тоже. «Раз не звонит, то зачем напоминать о себе?» – хмыкнула я.

   А ведь совсем недавно всё было иначе. Наш роман начался под Новый год, и моя душа пела. Я строила обычные женские планы, но теперь об устройстве личной жизни можно было забыть. К тому же стало понятно: Дима – не тот мужчина, на поддержку которого могла бы рассчитывать больная женщина. Когда слышишь слово «опухоль», то всё ненужное, словно хвоя с ёлки, простоявшей в доме до марта, осыпается, и ты становишься мудрым, как древнее божество, просвечивающее людей своим третьим глазом.

   Сейчас я нуждалась не в любовном приключении, а в надёжном плече. У Димы были накаченные плечи, бицепсы и трицепсы. Он нравился женщинам, таким же дурёхам, как и я. И брось он меня прежде, до диагноза, я бы долго страдала. А теперь это не выжало из меня даже пары слабосолёных слезинок. Я только вздохнула, что вот опять увлеклась неподходящим мужчиной, и вспомнила о Толике.

  Толик был из породы мужчин, кого называют хорошими семьянинами и называют с оттенком пренебрежения, особенно юные девушки, ещё не успевшие обжечься на роковых красавцах, с которыми так весело гулять, но жить с которыми – невозможно. Я тоже была глупой, и больше смотрела на то, что снаружи. И где теперь мой Толик, искренне любящий и мечтающий о семье? Он бы никогда не бросил... Но что жалеть об упущенном? Упущенного не воротишь. Только с того дня я стала думать о Толике и о том, как сложилась бы моя жизнь, если бы я не обидела хорошего человека.

   Дни шелестели страничками из медицинской карты и были такими же непонятными, как и почерк врачей. Я жила и слышала только свой внутренний голос, который бесконечно повторял: ты скоро умрёшь. Однако сколько я ни старалась, но что значит умереть, понять не могла. Разве может этот мир не исчезнуть вместе со мной? Меня не будет, а он останется? Такой же прекрасный, только без меня? 

   Как-то совершенно незаметно я научилась смотреть на себя глазами постороннего. Жаль, что такое зрение проявилось слишком поздно. Это ведь ужасно – вдруг осознать: я неправильно жила, не с теми дружила, не тех любила – и не иметь возможности исправить.

   Нужно было строить жизнь, как каменщик – дом, а не ждать птицу счастья…

   Однажды ночью я долго мучилась, пытаясь уснуть, и вместо того, чтобы считать баранов, принялась представлять себя лежащей в гробу… Однако сколько я ни напрягалась, воображение не смогло нарисовать картину собственной смерти. Поэтому в ближайшее воскресенье, сказав бабушке, что иду на рынок, я отправилась на кладбище. Только вот поверить, будто здесь скоро появится холмик, на дощечке над которым напишут мои имя-фамилию, было нереально – в конце концов, сколько людей носят точно такое же обозначение. А я, вот она, я! Живая и невредимая! Вечная! Я ходила между могил, читала эпитафии и подсчитывала, сколько лет прожили нашедшие тут пристанище люди. Это занятие оказалось невероятно интересным! Вскоре я заметила странную закономерность: чем дальше были могилы от входа, тем больше молодых лежало в земле, словно лет десять назад аварии и болезни, как достигшие половой зрелости кролики, начали активно размножаться.       

   Около памятника однофамилице, умершей в двадцать лет, мои ноги притормозили. «Она была моложе меня…» – испугалась я, и на мгновение мне стало стыдно. А потом жажда жизни победила, и я тихо заплакала, жалея себя и эту незнакомку, уже два года как ушедшую на небо. «Красивая и весёлая, – вглядываясь в фотографию, зашлась я в плаче. – Наверное, мечтала о счастье. И могилка ухоженная, видно, сюда часто ходят. А кто будет ходить ко мне?». И вдруг – совершенно неуместно – мне вспомнилась сказка о жадном радже и антилопе, из-под копыт которой летели монетки. Раджа, засыпанный золотом, не выдержал и закричал: «Хватит!». В детстве я любила рассматривать картинки из этой книжки, а сейчас подумала: «Человек должен умирать лишь тогда, когда решит – всё, хватит, я устал жить!»

  С моим чувством жалости произошли странные метаморфозы.

  – До чего дожили, – ворчала на ночь глядя бабушка, – самолёты падают чуть не каждый день. То ураган, то авария. Скоро людей на земле не останется.

   А я лежала и завидовала погибшим – им не пришлось мучиться, стоя в очереди к смерти. Раз – и тебя не стало. Возможно, они даже не успели понять, что сейчас умрут. «Жалеть надо не их…», – мысленно стонала я, вгрызаясь в комковатую, сырую подушку. И тут где-то на самом донышке души появилось чувство сладости, сладости от боли, от жалости к себе, от чего-то ещё неведомого и расплывчатого, что не понимаешь, что не хочешь понимать.

   Хотя праздник 9 Мая уже прошёл, я всё чаще стала думать о войне. Когда была маленькой, то знала: если что - пойду защищать Родину. Но теперь в своей храбрости я уже сомневалась. Расстаться даже с тем огрызком жизни, которым располагала, было невозможно. Поставить тело под пулю, броситься на гранату…

 – Нет, не смогу, – отчаявшись от малодушия, шептала я и ужасалась над тем, какие мысли посещают мою молодую голову.

   Однако к старикам, особенно к тем, чей возраст перевалил за восемьдесят, начала приглядываться. Им пришлось жить в страшное время, время братских могил, хлебных пайков и ватных телогреек, а они по-прежнему цеплялись за жизнь, ради нескольких сэкономленных копеек ездили за хлебом на другой конец города, собирали бутылки... Они боролись. И я тоже готова была биться за каждую секунду своего существования, хотя ветеранов – жалела, потому что их, переживших вторую мировую, нещадно трамбовали; и они, обессиленные и больные, могли лишь издалека наблюдать за роскошью новой жизни. Это было несправедливо, а любая несправедливость являлась для меня отныне всё равно что слезоточивым газом.

   Случилось непредвиденное, но обычное для последнего времени нововведение – врачи перестали принимать больных без медицинского полиса. Боли меня пока не беспокоили, зато анализы и рентгены уже подточили мои хилые сбережения, поэтому пришлось бегать по учрежденьям, брать позорные справки о своей ненужности, то есть о том, что я – безработная, но почему-то продолжающая мельтешить особа.

   В глазах бабушки, с дивана наблюдающей за моей суетой, стало появляться некое всезнание. Глядя, как я несу ей поднос с ужином, она могла задать какой-нибудь каверзный вопрос:

  – Почему перестали звонить твои подруги? … И что это ты на витамины налегаешь?

  Либо ещё того хуже – поймав мой взгляд, бабушка произносила:

  – Побледнела-то как! Видать, загар к тебе не пристаёт! И похудела – одни рёбра торчат!

   Очень любила она поговорить с соседкой, и я была для неё не главной, но одной из обязательных тем.

  – Все дни где-то пропадает, – жаловалась бабушка. – И молчит, как бука. Со мной словечком не перемолвится.

   Что я могла сказать в своё оправдание? То, что подругам не интересны медицинские байки, а мне – их обычный женский трёп? Или то, что стараюсь прятаться от солнца? Но уж точно не то, что боюсь с ней говорить, потому что мои слёзные железы функционируют по неведомым мне законам.

  И всё-таки мир не без добрых людей! Мой давнишний друг договорился со знакомым врачом, и у меня появился шанс узнать свою судьбу у лучших в нашей стране специалистов.

   Когда я объявила, что еду в Москву, бабушка запричитала. Наверное, сделать это надо было за час до поезда. Впрочем, может, я и действительно стала чёрствой и неблагодарной… По крайней мере, от бабушкиных слов в слёзы меня не бросило, хотя виноватые глаза бездомной собачонки, инвалид в коляске или сломанная у берёзы ветка по-прежнему вызывали жуткие приступы рыданий.

  Состояние щемящей жалости к себе закончилось так же внезапно, как и началось. В центре онкологии нас, получивших вызов на тот свет, было так много, что мой организм наконец-то успокоился. Я нашла нужную дверь, заняла очередь, и тут пожилая медсестра провезла по коридору противно дребезжащую каталку, на которой лежало маленькое, укрытое одеялом тельце. Ребёнок ещё оставался здесь, с нами, хотя уже шагнул и туда. Он лежал, откинув правую ручку в сторону, и безразлично смотрел в потолок. Думают ли в таком состоянии и о чём, я пока не знала. Потому что живым этого знать не нужно. 

   Около онкоцентра тоже был маленький скверик. Наверное, их разбивают специально, чтобы человек, вдруг превратившись из пациента в больного, мог прижаться к тёплому, шершавому стволу и, не боясь, что его не дослушают, посетовать на судьбу, отмерившую испытание болезнью. Плакать не хотелось, но я прошла по аллее – под ногами зашуршали сухие листья. «Осень, – удивилась я. – Когда она успела наступить?» Ведь буквально вчера, когда, словно колокол набата, прозвучало это страшное слово - «рак», была весна!

   Мы, как листья, как всё на земле приходим в этот мир, а потом – уходим. И пусть отпущенный нам срок кажется иногда слишком коротким, пусть. Но это не так. Даже год может стать вечностью. А если хотел совершить что-то грандиозное, но не успел…печально, но не смертельно. 

Ведь жизнь продолжается!