Катюша

    Из-за наклона улицы этот дом немного возвышался над семью остальными трехэтажными домами, что составляли вместе с ним периметр жилого квартала. В окне второго этажа, обращенном во внутренний двор и находящемся почти на одной вертикали с выщербленным краем козырька подъезда, можно было заметить лицо пожилой женщины. Она часто днем смотрит сквозь оконное стекло на высокие тополя, заслоняющие двор от  пронзительной голубизны безоблачного неба. Когда жаркое солнце понемногу склоняется к закату, и когда свежевыкрашенные стены домов утрачивают свой ослепительный блеск, а небо из ярко-голубого становится синим, она выходит  из подъезда во двор и двумя десятками робких шагов преодолевает кажущийся теперь совсем не близкий для нее путь до заветной скамейки, сидя на которой она может наблюдать, как редкие прохожие идут по улице, краешек которой виден от угла ее трехэтажного дома с вертикальной вывеской «Молоко».
     Она выходит к этой скамейке почти каждый день.  Редко, но все же бывало, что кто-то из  жителей близлежащих домов тоже подходил к этой скамейке во время прогулок бабушки. Но в этот раз она была одна, и не с кем было обмолвиться и парой фраз. Вглядываясь во входную дверь молочного магазина, бабушка заметила маленькую девочку в легком платьице с мороженым в одной руке и сеткой яиц в другой. Та девочка словно выпорхнула с крылечка магазина  и быстро завернула за столбик заборчика перед выходом на тротуар.

 И бабушке показалось, что она знает девочку. Начиная думать об этой девочке, она вдруг понимает, что это она сама и есть – маленькая девочка Катя.  ... И идет она не из магазина, а из хлева, в котором живут у них корова, коза и куры. Да, действительно, будучи маленькой девочкой, она часто шла с корзинкой яиц по тропинке к бревенчатому дому, с крыльца которого, протянув Кате навстречу руки, спускалась красивая невысокая женщина с плавной походкой.  Это Катина мама - Елена Кузьминична. Самой девочке было тогда четыре года, и она не уходила со двора дальше сарая, зная, что где-то за ним начинается спуск к железной дороге, шум которой никогда не любила. Отец Кати, Яков Федорович, работал начальником железнодорожной станции в Забайкалье. Он был родом из Мордовии, из села Вольно-Никольское. Елена Кузьминична рассказывала дочке, что родилась тоже в Вольно-Никольском. У Якова там были родственники и, кажется, дом. Сам он там не жил, но приезжал в село, встретил там Елену и увез ее с собой в Сибирь. Там в Сибири, когда декабрь наметал сугробы к дому у станции с холодным названием Зима, у Якова с Еленой родилась девочка Катя.

      “Катюша, не мешай,”- ласково говорила ей мама, когда доила корову, а дочка подпихивала пучок сена не желавшей его принимать Буренке. Кате было около пяти лет, когда погиб отец. Как же это произошло? Через десятки лет подробности происшествия уже трудно было восстановить в памяти … Да и мама не рассказывала об этом детально. Кате помнилось, что мама ведь ездила тогда к отцу в больницу в Читу. «Вот тогда же и старший брат еще приезжал. Как же это? Он же потом остался в Чите…»  Других старших сыновей отца от предыдущего брака Катя совсем не помнила, а по сути и не знала – они уже давно жили отдельно своими семьями. Смерть Якова Федоровича совпала со смертью коровы – ее сбило поездом. Потом в голодные годы учебы в школе, техникуме и во время войны Катюша часто вспоминала корову-кормилицу – ведь тогда под Читой в начале 20-х годов 20-го века это тоже было большим ударом для семьи. Катюша помнит, что тогда вдруг как-то сразу стало много мяса и… мама готовила котлеты. После смерти мужа  Елена Кузьминична уехала с дочкой в Мордовию. Путь туда был долгим и трудным, с какими-то промежуточными остановками и временным проживанием у незнакомых людей. Потом Катя вспоминала, как они выбирались с мамой через Читу, где Елена хотела найти какую-нибудь работу, и как заезжали к каким-то родственникам отца. Кажется, к кому-то из  взрослых детей Якова Федоровича.  В шесть лет Катя уже ходила в первый класс Вольно-Никольской  школы. Мама Елена тогда работала какое-то время кухаркой в том же селе у богача Степашкина.

   Путь четырехлетней Кати с лукошком яиц  от сарая до родительского дома был так же труден, как и путь пожилой женщины от этой лавочки до сталинского дома пятидесятых годов. Выйти к лавочке бабушке Кате помогают сыновья и их дети, что иногда приезжают в этот зеленый город, в котором она с мужем живет уже более полвека.

    Катюша осторожно обходила все бугорки на двадцатиметровой тропинке и доносила к маме в своем лукошке все яйца целыми. “Умница моя,”- шептала тогда мама и целовала Катюшу в лоб...

    .. Еще раз взглянув на крыльцо у входа в магазин, бабушка подумала, что, наверное, та девочка с сеткой яиц из молочного магазина все же была не Катя. Она так вспорхнула и кометой пересекла улицу в четыре дома. Старушка не успела хорошо разглядеть бантик на ее голове, но ей показалось, что точно такие же хвостики она завязывала старшей внучке, когда водила ее в детский садик на противоположную сторону улицы. Тогда внучке было пять лет, и она несколько месяцев жила здесь у бабушки Кати, а не у младшего сына в Подмосковье. «Жаль», - подумала бабушка Катя, –«От моей скамейки виден только угол здания детского сада с криво выступающей водосточной трубой». Хотя зрение уже не давало четкости в очертании дальних предметов, у Кати по-прежнеиу в памяти  ясно вырисовывалась та дверь детского сада, на пороге которой внучка любила пританцовывать, попрыгав предварительно на нижних ступеньках крыльца. «Уже потом, начав ходить в школу в Подмосковье, девочка стала посещать и танцевальный кружок»,- негромко произнесла вслух бабушка, как будто в тот момент на лавочке сидел рядом с ней какой-то собеседник, - «И мне недавно рассказывали, что на свадьбе она красиво танцевала со своим женихом». Катюше так хотелось попасть на свадьбу старшей внучки, но… она не смогла поехать в столицу из-за своего состояния здоровья.

  Бабушка снова стала всматриваться со своей лавочки во вход магазина и как бы ожидала, что та девочка с мороженым появится снова. Образ вспорхнувшей недавно на крыльце девочки снова отчетливо высветился в памяти Кати, и ей показалось, что девочка была чем-то похожа на младшую внучку, которая почти год перед первым классом школы жила в этом доме с бабушкой Катей, а не в семье старшего сына в столице. Младшая внучка любила ходить с бабушкой в этот магазин и всегда вслух читала огромные буквы вывески перед входом.
    «Что это я – не могу разглядеть правильно моих внучек – дочек моих сыновей...», - прошептала бабушка, обращаясь к незримому собеседнику на лавочке.- «Когда-то я их нянчила, и вот... младшая внучка заканчивает школу, и уже трудно сравнить высокую красавицу в джинсах с той маленькой попрыгуньей с мороженым.  А мой первенец не выжил тогда – давно это было, еще на мордовской земле, после войны - вот я и считаю детей-сыновей: то два, то три – все мои».  

      Бросив взгляд на край скамейки, бабушка поняла, что она одна, и перестала говорить вслух. Задумалась: мысли снова вернулись к девочке Кате, которая как раз перед войной закончила на отлично в Вольно-Никольском свою семилетку. Другой школы там тогда и не было. В школу приезжал агитатор из Краснослободска, набирал учащихся для педагогического училища. У кого были одни пятерки, тем предлагали поступать в училище без экзаменов. Вот так Катя попала после села Вольно-Никольское в районный городок Краснослободск. А был ли еще какой выбор в продолжении образования у 14-летней сельской девочки? Ведь это шел, как потом говорили или даже писали: тридцать пятый и другие годы…  Вот и автора, описавшего те годы, уже нет в живых. Кате нравилось, как он писал о детях… Не о тех, что с Арбата, а о тех, что разгадывали тайну кортика и бронзовой птицы… После сельской семилетки три года своего дальнейшего образования Катюша провела в педагогическом техникуме Краснослободска, который в год его окончания уже получил статус педагогического  училища. В комнате избы-общежития проживало 25 человек. Электричества в той избе не было, да и керосиновую лампу можно было использовать не часто.
      Забыв, что на лавочке рядом никого нет, бабушка снова принялась неторопливо рассказывать: «Возвращаясь поздно вечером в Краснослободск и в свое общежитие, Катя осторожно пробиралась в той полутемной избе-казарме между рядами коек. Снилось ли такое моим внукам, когда они дремали над конспектами в своих московских университетах?». Раз в месяц студентка Катя наведывалась в родное село Вольно-Никольское повидаться с мамой и запастись картошкой, преодолевая  те двадцать пять  километров пути от Краснослободска  до дома, в основном, пешком, не дожидаясь редкого тогда в тех краях и такого вида транспорта, как лошади с подводами. “Хорошо, что внуки мои могут часто выбираться на электричке со своего студенческого общежития домой к родителям на выходные,”- рассуждала бабушка, - «А ведь тогда студентка Катя со страхом шла поздним вечером по дороге через лес перед Вольно-Никольским».       
        
      После окончания Краснослободского училища Катя получила бумагу, которая соответствовала дипломам последующих лет, но тогда таковым не называлась. Из того свидетельства следовало, какие курсы она прослушала и с какими оценками сдала экзамены. То выпускное удостоверение имело дату выдачи,  но никак не информировало, сколько лет и в какой период времени обучалась в техникуме Катя. Потом, уже при оформлении пенсии, нечеткость написания того документа добавит много лишних хлопот – запросов в различные инстанции Мордовии, но так и не даст желаемого результата в подтверждении тех так необходимых при оформлении пенсии нескольких лет стажа-учебы. Кто-то советовал в период оформления пенсии ехать с Урала в Мордовию и искать нужную справку в районном селе Рыбкине, поскольку архив с довоенными документами в Краснослободске во время войны не сохранился полностью – часть его была переведена в Рыбкино. Последующие перестроечные годы и начало рыночного периода нивелировали особенности расчета учебно-рабочего стажа довоенных и военных лет, и потому ехать неблизкий путь на родину смысла уже не было.  

       Катя закончила педучилище на отлично. Тогда были правила, что выпускникам, заканчивающим училище на отлично, разрешалось вести уроки в старших – то есть седьмых и восьмых классах. А тем, кто заканчивал училище не на одни пятерки, сначала можно было преподавать только в начальных классах. После педучилища Катя преподавала русский язык, литературу и немецкий язык в седьмых классах семилетней школы села Большой Азясь. Некоторые ее ученики к концу войны успевали попасть на фронт.  Село Большой Азясь находилось в 15 км от ее родного Вольно-Никольского. Учительствуя в Большом Азясе, Катя попадала домой уже почаще, чем в студенческие годы. Кроме Большого был еще Малый Азясь, но Большой Азясь нравился Кате все-таки больше. Потом, в один из летних приездов Катиной семьи в Мордовию в середине шестидесятых годов, недалеко от Малого Азяся младший сын Кати сломает руку, играя с деревенскими ребятами в футбол, и, почти как Катя в студенческие годы, сын с отцом будут добираться полтора десятка километров до ближайшей районной больницы в Рыбкине на не слишком изменившихся к тому времени средствах транспорта.
        При жизни в  Вольно-Никольском в голодные предвоенные годы Кате по-прежнему была нужна домашняя поддержка и продукты с огорода, так как тех двести сорока рублей зарплаты учителя было недостаточно для проживания. Катя снимала квартиру-избу, а  точнее, только часть избы. Это был бревенчатый дом, в котором жил директор и еще кто-то из учителей. Большой Азясь был в те годы большим селом с базарной площадью, возле которой и находилась школа. А квартира – недалеко от школы, на другом конце базарной площади. В школу ходили дети и из соседних небольших сел, находящихся на расстоянии около километра от Большого Азяся. Со временем у Кати появился свой огород – учителям при доме выделяли  до пятнадцати соток земли. Картошка и помидоры, которые сажала Катя, сильно помогали в налаживании питания.  Уроки в школе, огород и работа в колхозе вожатой пионерских отрядов - вот так почти 13 лет Катюша сеяла  разумное, доброе и вечное на мордовской земле. Она покинула село только в начале пятидесятых, когда мужа после окончания университета направили в строящийся городок вблизи набирающего мощь оборонного  завода.  Шел октябрь пятьдесят первого, когда Катя попала в этот зеленый городок – ее привез туда старший брат мужа Егор. А сам Василий уже был там - он приехал в городок раньше жены и с сентября уже преподавал в учебно-консультационном пункте института. А Катя занялась школьными делами на удмуртской земле только в разгар учебного процесса – стала в октябре вести уроки в шестой школе. Сначала эта школа была  деревянная и находилась в конце улицы Кирова перед самым поселком Сыга. Потом деревянную школу сломали, а этот район застроили каменными пятиэтажками и стали называть эту часть города улицей Глинки. Та, другая – новая шестая  школа была построена тоже на улице Кирова, но уже в другом ее конце, поближе к реке – город расстраивался к мосту через реку Чепца.
    Легкие деревянные домики-общежития, в одном из которых они сначала жили с мужем, называли финскими домиками. После приезда Кати они жили там недолго – через два-три месяца им выделили однокомнатную квартиру по улице Мира, вблизи строящейся детской поликлиники.
   Через полвека Катя уже считала этот город своим. Сидя на лавочке, онв видила сквозь невысокий заборчик фасад школы и думала: «Вот это третья школа... Хорошо, что рядом с домом... Я не преподавала в ней, но там учились мои мальчики. А вот в магазин вошла женщина, я узнаю ее – это Валентина Павловна, она вела класс моего старшего сына  с самого начала. Потом Валентина Павловна была в школе старшей пионервожатой. Может и сейчас еще работает, только я не знаю, как же их теперь называют, если пионеров-то сейчас нет...».

       ..Кате нравилось работать в Большом Азясе. Она была активисткой и организовывала работу пионерских отрядов во время войны: на полях, по сбору колосков и в колхозе. После войны ее наградили медалью «За доблестный труд во время Великой Отечественной войны». Медаль вручали в районном центре Рыбкине – прикрепили на грудь, но никакого подтверждающего удостоверения на медаль почему-то не дали. Возможно не было необходимых бланков тогда. Из Рыбкино Катя возвращалась гордая – с медалью на груди. До Большого Азяся 12 км пути, и по дороге домой медаль была потеряна, у Катюши осталась на груди только колодка от медали. Потом при расчете трудового стажа работавшим во время войны военные годы считали как год за два. Как же трудно было Катюше восстанавливать истину через десятки лет и подтверждать получение медали, проживая в Удмуртии и посылая запросы в столицу Мордовии.
     Во время войны за работу в колхозе начисляли трудодни, то есть давали такие карточки, на которые можно было получить муку или зерно. Плохо конечно, что тогда вблизи Большого Азяся не было мельниц. И потому мололи иногда каменными жерновами, к которым приделывался специальный рычаг, или везли зерно на помол в другие районы Мордовии. В деревне Зайцево до войны была ветряная мельница. Перед самой войной ее крылья вышли из строя от сильных порывов ветра. А потом, после войны, ее уже не стали восстанавливать – такие мельницы уже были малоэффективны. До войны была хорошая водяная мельница на реке Мокша вблизи Рыбкино. Из многих деревень и сел приезжали туда молоть. За помол брали зерном, а иногда платили и мукой. Но до Рыбкина было далеко от Большого Азяся. Во время войны был как-то сильный разлив, и наводнением размыло запруду на Мокше возле Рыбкино – в результате та мельница была разрушена. А после войны построили мельницу в селе Черемис. Туда уже было недалеко ехать и из Большого Азяся.

       ...Кроме молочного в доме бабушки Кати находился и хлебный магазин с приятным названием «Колосок». Только вход в него не виден с Катиной лавочки.  По прожитым годам Катя знала, что если есть молоко и хлеб, то голодным не будешь. Мысли ее снова возвращались к военным годам. Во время войны у Кати была коза. Значит, и свое домашнее молоко у Кати было, когда она учительствовала в Большом Азясе.
      Возвращая память к тем военным годам, Катя старалась припомнить, когда же у нее появилась коза – до смерти мамы или позже?  В сорок втором мама Кати стала сильно болеть, и Катюша перевезла маму из Вольно-Никольского к себе в Большой Азясь. В сорок четвертом Елена Кузьминична умерла. Во время войны и голод, и смерть ходили рядом, но как-то выдержали те четыре тяжелых года. И вот Катя дождалась Василия с войны, и он потом закончил университет в Казани, и уехали вместе на Урал.

 «Ах война, что ты сделала с нами...», - вновь заговорила с собой Катюша.- «Не будь войны, наверное,  Вася сразу же закончил бы институт, а так только поступил, а вот учиться пришлось только после войны. И я бы наверное пошла сразу после педучилища в институт, а не потом, уже работая учителем на удмуртской земле».

     В тридцать девятом Василий закончил среднюю школу в Рыбкине на отлично, то есть  у него сразу было полное среднее образование. Обычно тогда забирали в армию с 20 лет, но тот год получился особенным – после начала Второй мировой войны, когда немцы в сентябре уже взяли Польшу, вышел дополнительный указ о том, чтобы брать в армию и восемьнадцатилетних, которые имеют среднее образование. ...Он не сдавал экзаменов, а проходил только собеседование в институте в Москве... Трудно тогда было ему в Москве.. Ездил иногда в Электросталь к родственникам – там жили брат его отца Федор с женой Настей. Катя, выйдя замуж, потом часто вспоминала предвоенный период учебы мужа в Москве и тех, кто поддерживал его в то трудное время. “Жалко,”- думала Катя,-“что наши дети никогда не видели дядю Федю. Когда подросли наши мальчики, и мы стали навещать наших родственников, его уже не было в живых”. А вот с тетей Настей дети Кати встречались и даже ездили к ней в Электросталь, когда учились уже в своих институтах.

     Почти каждое лето Катя с детьми и мужем ездила в Мордовию на родину мужа в село Ворона - к деду Ивану и бабушке Груне. Часть летних каникул мальчики проводили в пионерских лагерях, а потом всей семьей проводили месяц в Мордовии. Ребятам нравилось летом в деревне, но путь туда был долгим, с двумя пересадками и многочасовым ожиданием в Казани своего поезда. Бабушка Груня любила внучат и всегда ждала их летнего приезда, но в суете деревенских забот и хлопот, когда дом на месяц наполнялся гостями, могла и на путавшегося под ногами младшего внука прикрикнуть своим обычным возгласом: ”Ах ты, враг окаянный!”

 ... Когда Василий еще только закончивал девятый класс, отец устроил его на несколько месяцев работать в колхозе весовщиком, и получал тогда Василий около 200 рублей. В сравнении с этим Катина стипендия в 36 рублей в Краснослободские студенческие годы выглядела  совсем маленькой.   Катя у мамы росла одна, а у родителей Василия семья была большая – пять детей.  И всем довелось испытать войны. В их семье старшим был Егор – он служил в армии уже в тридцать девятом, и ему пришлось пройти и польскую кампанию. Когда немцы захватили Польшу, наши пошли  навстречу, чтобы не потерять Западную Украину и  Белоруссию – вот тогда Егор был ранен и лежал в госпитале.  При взрыве осколок стекла попал Егору в глаз - но все обошлось… Зимой того же года Егор участвовал и в финской войне. Короткой она была  и для нас - неуспешной. Третий сын в их семье, Михаил, в Отечественную на машине подорвался на мине. Потом из-за ранения зрение слабело, и он ослеп. Катиных детей, когда приезжали семьей к родственникам в Ворону, он уже не видел, а только слышал, а они любили бывать в его доме, расположенном в низине от основной сельской дороги. Жена Михаила Наташа всегда угощала ребят Катюши пушистыми пресными лепешками,  они нигде и никогда таких больше не ели, но потом всегда вспоминали  их вкус.  
    Самая младшая в их семье – Анна. Она была школьницей и во время войны, А Костя – младший из братьев. В 40-ом он учился еще в школе, и учителем математики в его классе тогда был его брат Василий. Костя в начале войны закончил краткосрочные офицерские курсы и уже лейтенантом воевал потом под Сталинградом. Там на Мамаевом кургане есть его имя на братской могиле, но... на самом деле он выжил после тех боев за Высоту-102,0 как за главное звено в обороне Сталинградского фронта. У Кости было пробито легкое, и он лежал в госпитале в то время, когда похоронка на него все шла и шла на Мордовскую землю. Сообщение из госпиталя от живого Кости получили в деревне, к счастью, на день раньше, чем пришла похоронка на него. Многие годы после войны Костя все собирался съездить на Мамаев курган и посмотреть на свою могилу, но так и не собрался.  Его имя так и осталось в списках погибших под Сталингралом за Высоту-102,0.
     
     Возможно, у Василия перед войной все сложилось бы как-то по-иному, если бы он дождался в тридцать девятом места в общежитии Бауманского института. Тогда, после зачисления, он приехал перед началом занятий на две недели в деревню.  Когда же снова он вернулся в Москву к началу студенческих занятий, то ему в отделе расселения сказали, что мест в общежитии пока все еще нет. Таких, как он, опоздавших или прозевавших, было немало – их поселили  в спортзале, и это походило на казарму с бесконечным числом кроватей. Васе сказали, что жди, может быть, появятся места в общежитии в связи с тем, что той осенью стали призывать в армию студентов первого курса, которым исполнилось уже 18 лет. Поэтому часть студентов-призывников фактически не училась, а ждала своего направления в армию. Но Вася тогда не дождался, когда же появится место в общежитии – поздней осенью он вернулся  в Мордовию. Кроме неясности ожидания, к причинам, побудившим его на возвращение в деревню, можно было отнести и надвигающиеся холода – тогда в Москве у него не было зимней одежды. Еще в сентябре дядя Федя дал ему какой-то полувоенный плащ, в котором Вася и ходил той осенью в институт. Свою стипендию Вася отдавал тете Насте – он ездил к ней и дяде Феде на выходные в Электросталь. А тетя Настя выдавала ему на неделю 25 рублей.  С декабря 39-го года Вася стал преподавать математику в Рыбкинской школе. Он успел поработать учителем почти год, и его призвали в армию - оставалось всего полгода до начала войны.

     После войны Василий поступил в Казанский университет.  И до войны, и после нее было трудно. В Казанском университете в тот период студент мог обедать в студенческой столовой, и это стоило недорого. Один раз в день, на завтрак, там готовили для студентов бесплатно картофельное пюре, но на всех все равно не хватало, и потому студентам нужно было приходить в столовую рано, чтобы досталась какая-то порция. Были тогда после войны и хлебные карточки, и система талонов и купонов, которая позволяла покупать продукты и вещи по исходной и невысокой цене. На рынке можно было купить многое, но уже дороже в четыре раза или более того. Профком университета давал студентам талоны на продукты и вещи. С этим талоном надо было идти в конкретно указанный магазин и реализовать там талон в определенный срок. При покупке вещи надо было отдавать кроме денег еще и какое-то количество купонов - студентам в университете выдавали определенное количество купонов на месяц или два вперед. В магазинах товары можно было купить только при наличии купонов. Купонами тогда торговали и на рынке – их можно было продать и купить, как вещь. Их можно было использовать при покупке продуктов или других товаров.
           В общежитии Казанского университета вместе с Васей жил и учился тогда югослав Демьян Козак. Ходил Демьян в галифе, сапогах и кителе под Сталина, хотя возможность одеваться в гражданское имел неплохую. После войны в Югославии с одеждой было неплохо. Демьян что-то из одежды привозил даже в Казань и продавал вещи.  Свои университетские купоны Демьян почти не расходовал, а часто и не брал вообще или отдавал Василию. Как-то раз Василию в профкоме дали талон на сукно, и он сшил из него себе пальто. А потом в университете дали и талон на валенки, которые ему не подошли, так как были большого размера. При талонной системе не всегда  можно было выбрать нужный размер, и приходилось брать то, что давали, предполагая, что в условиях дефицита на все это лучше, чем ничего. Вася потом продал эти валенки. Но видимо зря поспешил – надвигалась денежная реформа, и наличные деньги обесценивались. Их потом меняли в отношении один к десяти. Хотя новые деньги ввели с начала сорок восьмого года, денежный ажиотаж у населения уже был в ноябре-декабре сорок седьмого, и те, у кого были наличные деньги, пытались реализовать их в товары. Выгадал тот, кто оставил свои деньги на счетах в Сбербанке, так как те деньги меняли один к одному, правда, если их сумма не превышала пяти тысяч рублей. Остальные все равно меняли один к десяти, как и наличные. Кто успел накупить товаров, оказались в выгоде.
    Как и Вася, Катюша пострадала при том обмене денег. Зачем-то сняла со счета в Сбербанке свои деньги, но так и не успела ничего купить на них. Жалко, конечно. А сколько раз потом еще другие реформы и перестройки не приносили счастья Катюше...Такая была жизнь.
 
     Оторвавшись от воспоминаний, бабушка Катя вдруг заметила, что дверь в молочный магазин уже не хлопает, и никто не входит в него, да и не выходит оттуда. Ей подумалось: «Может, закрыли уже? И где же девочка Катя с лукошком? А который час интересно? Наверное, и мне пора. Да и прохладно уже. Пойду что ли по тропинке к дому у станции – почему-то мама дочку не зовет пока. Наверное, занята - ужин Кате готовит…Хотя – нет, Катюша уже, должно быть, дома. А я иду... Иду в подъезд, на второй этаж, квартира налево… Там муж у плиты хлопочет и, наверное, давно меня ждет».

      ...Потихоньку – шаг, остановка, обхожу бугорок. Тропинка закончилась - вот и крыльцо. Постою немного, может, мама, как раньше, выйдет навстречу и возьмет лукошко...

        Загляну в почтовый ящик – вдруг письма от детей опять есть. Хорошо, когда письма приходят – как поговоришь.

    Катюша с лукошком медленно, но уверенно сошла с тропинки от далекой сибирской станции Зима и взошла с палочкой на ступеньки крыльца … подъезда трехэтажного  дома на удмуртской земле.