Идеальное самоубийство

                 Я засыпаю после трудного дня на левом боку. Я не боюсь, что буду видеть свои сны. Хотя как я могу видеть свой сон, когда я сплю с закрытыми глазами? А когда меня будят, я отрываю глаза и хочу увидеть свой сон, но не успеваю, потому что уже проснулся.

                Часто представляю себе идеализированно сложенное самоубийство. Будто вздумалось мне на шестнадцатиэтажке вешать бельё (никогда этого не делал). И – раз – и стирается чёткая грань между «стоя на балконе» и «зацепившись одним пальцем за бортик балкона». Нечто схожее между тем, как сидишь и смотришь в почерневшую кружку и не можешь подчинить себе ни одной рифмы и тем, когда распятая и воскресшая муза стучит тебе по темечку, в котором тут же вместо шишек образуются готовые романы. Эта грань прозрачна, как ракеты «балкон-земля», еле ощутима, как между «обожаю, ты мне нужен» и «пошел ты, не нужен ты мне», как отпинать вшестером, а потом еще и встать помочь, как купить 5-этажную дачу и к соседям этой дачи пойти соль спрашивать, так как денег-то уже не осталось!.. Вернемся к краю балкона: вот уже подушечка пальца, касаясь желтой и роковой плитки этой злополучной лоджии и физически не удерживая 83 килограмма тела, решает отцепиться… Дрожь, будучи медленнее, чем мысли в эти секунды, не успевает пробежать по спине из-за скрипа ногтя о шершавый гранит бортика; жаркое лето, бордюр внизу, я тяжелей воздуха – все логично – я лечу вниз…

                   Пальцы проходят сквозь бельевые натянутые нервы с носками на прищепках. В этом случае прищепка – Бог, носок – я. Как ни обидно… ну что поделаешь, ну сорвался, или специально… какая разница это сейчас? И было бы здорово, если жизнь, подготавливаясь к тому, чтобы пролететь у меня пред глазами, самостоятельно бы выбрала самые интересные моменты, плохие бы вырезала (ну а что, жизнь всё может!), а любовные сцены поставила бы в замедленный режим. Потом, когда жизнь уже начнет сеанс просмотра себя, причем лучше с самого рождения (всю жизнь хотел знать, что у меня там до 3-х лет было), позвонить зам начальнику Земного ядра, попросить по блату, чтоб он убавил чуть силу тяготения, там вентиль поджал какой или чего там, чтобы подольше глядеть на симпатичных девушек в окнах, которые, в то время, как ты летишь над этажами, говорили что-нибудь или глядели в ответ. А если внутреземельная администрация и подавно в настроении будет и перекроет на время, всё что тянет вниз, то можно даже заводить с некоторыми из девушек в окнах роман на секунду, на час… но не более, так как забываться не надо, все-таки ты летишь вниз с 16 этажа, чтобы упасть  оземь, и этому противоречить по нижней мерке крайне безэффективно. Интересно, а тот, кто летит с 16 этажа, пытался эффективно противоречить тому, что он летит?

                 И вот, лечу я так медленно, что меня успевает зарисовать художник в окне 15 этажа: он смотрит на летящее тело и переводит всё маслом куску бумаги на его язык. Но это всё так медленно, что я успеваю недооценить картину и послать художника за то, что он нарисовал слишком большой нос и «…подбородок у меня не такой, твою мать…». На 14 этаже я начию вальяжно прикуривать просунутую кем-то в форточку сигарету. Я отказывался, было, но их устремленность была настолько оправданной, что не можешь устоять. Да и сложно устоять, когда летишь. Захлебнувшись по глотку этой мыслью и дымом, я совсем забыл, как пролетел 13 этаж и пропустил так какую-то интересную сцену ссоры семейной пары, в которой жена настолько всех достала, что муж и сам бы не прочь ко мне присоединиться и завершить полет со мной. И, жалея весь оставшийся полет о том, что пропустил эту картину, я продолжаю весь оставшийся полет.

                 Каждый раз, отчаянно срываясь с очередной встретившей меня бельевой веревки или с какой-нибудь периллы, цепляясь за которую успеваешь хоть немного отдохнуть, видишь людей. Они высовываются из балкона, соответствующего тому или иному островку отдыха, и со скорбными и милыми лицами уговаривают в 60 голосов меня не прыгать:

                - Не-е-е-е-е-е-т! Не прыгай, ты нам нужен, - в таком духе, вообщем. А я даже не успеваю сказать им: «Ну, это… я даже не знаю, надо подумать…», как предательские перила с чваканьем ломаются, и опилки с трухлявыми гвоздями, обгоняющие тебя уже около 12 этажа, своим бескомпромиссным полетом как бы олицетворяют прогиб перед нахальными обстоятельствами. Когда я докурил и сплюнул на карнизе 11 этажа, меня окликает девушка, с которой я завел роман еще на 15 этаже на секунду или на час и кричит: «Вернись, любимый, я прощу тебе всё!», либо наоборот: «Ну и проваливай, бабник проклятый!». А я бы и рад быть прощённым и вернуться или проваливать к бабникам проклятым, ан нетушки, уважаемый лирический герой: ты просто летишь вниз, чтобы размазаться, ты уж прости, обратной нет дороги, нужно было либо в прищепки верить, либо вернее за бельевые верёвки держаться…

                Я даже пытаюсь наладить какую-никакую связь между жителями соседних домов, решивших именно сейчас вывесить своё жалкое бельё, в то время как «люди падают!». Но я недоволен и имею на них зуб за то, что они не рискуют жизнью спасти жизнь такого хорошего человека как я, или, по крайней мере, прыгнуть и сопровождать меня до асфальта синхронно.

                Этаже на 10 наркоман на балконе улыбнётся и предложит мне увеличить скорость падения с помощью лезвия и опишет более быстрый путь ко дну, мол, здесь, не далеко на лестничной площадке ну о-о-о-очень удобная петля, ну просто прелесть, мол, не желаете?

            - Нет, почтенный, не желаю, - вежливо отвечу я, - я уже сиганул, знаете ли…

              В кармане утяжеляющим фактором падения лежала связка на 12 ключей, жвачка и мелочь, а ботинки на ногах были зимние, так как, когда выходил вешать бельё, обул что попало, поэтому лечу теперь в полный рост, соответственно люди в окнах могут в полной мере оценить, кого теряют. Да и на мне одежда, кстати, не дурная, рубашечка стильненькая, а…?  «…Смотри, домохозяйка Зина, отвлекись от оладушков своих, какой красавец мимо твоих кухонных окон пролетает. Ты там пеки, пеки свои лепехи для мужа с пузом, так всех женихов нормальных пропустишь! Оно ж ведь, не каждый день у тебя за окном респектабельные брюнеты пролетают!..»

              Шутки шутками, а между 9 и 10 этажами я, пока возмущался насчет Зины, так махал руками, что задел торчащий из-за халатного отношения строителей к работе кирпичик под чьим-то подоконником. Вслед за ним окно начало осыпаться, и, видимо хозяин квартиры, курящий «Кэпитэн Блэк» в форточку, заметил непреднамеренную мини-диверсию и сначала хотел послать туда, про что было написано в подъезде на любом этаже, но потом заметил, что я лечу очень медленно вследствие своевременно заведенных связей в руководстве Ядра Земли, и успел даже открыть окно, вылезти по туловище и пнуть меня, из-за чего я начал падать чуть быстрее, и мне это быстро разонравилось.

              Залетая вперёд, скажу сразу, что эта сволочь вовсе не жила в этой квартире – она жила в квартире на 1 этаже – а просто была в гостях, наверное. И за это время, которое я летел до асфальта, он успел придти к себе в 3-ю квартиру, открыть дверь, попить бульон, выйти на лоджию и сопроводить удар о Землю необратимо издевательским смехом. И такие бывают. Всего лишь задел его кирпичик, а он смеялся над тем, как я умираю. Не по-соседски это, братцы, не по-соседски…

            Я заводил приводящие к истине ссоры с зеваками из окон, я отрицал своё падение, я соглашался с мудрыми мыслями стариков, безэмоционально кивая и поддакивая на каждую их жалобу на жизнь, я махал руками: то ли рад был всех видеть, то ли просто все так делают когда летят, я подхватывал начатые кем-то доносящиеся с балконов песни,  подхватывал обгоняющие меня брошенные с 16 этажа бычки и их докуривал. Доходило до курьёзов: мальчики маялись дурью: проверяли, за сколько долетает бычок до низа. Один кидал с крыши, другие фиксировали падение на земле, но тот самый бычок так и не обнаружили, потому что его скурил я. Мальчишки до сих пор, наверное, верят в мистику…

            А жизнь мелькала и мелькала перед глазами и ждала факта падения, чтобы остановить просмотр.

            На некоторых этажах даже решили проверить мою пунктуальность: из форточек высовывались какие-то представительные люди в видных и дорогих костюмах и, зная меня, как бывалого бизнесмена, назначали встречи на 2 этаже, а девушки – свидания. Некоторые назначали даже на 15, 16 и других этажах, на которых я уже никак не мог оказаться. Может просто лень развернуться вверх и все уладить, а может, нет смысла перечить этой глупой шестнадцатиэтажной арифметике…

            Я знаю, что с такими темпами, с какими я падаю, на 2 этаже я буду только через пару дней или месяцев (особенно если я буду заводить романы с девушками через каждые 2 этажа, вступать в полемику с тётями Зинами через 3 этажа, и отказывать наркоманам пусть через каждые 5 этажей), а то и через пару лет (это же идеальное самоубийство)… так вот, я знаю, что будешь у 2 этажа 17 февраля в 18:30, но не учёл, что меня стукнул этот придурок между 9 и 10 этажами, и 2-го этажа я достигну раньше, чем было задумано. Обычно, если приходишь по случайности раньше на свидание, то не лень побыть в предвкушении и подождать, так как это - свидание. А тут ситуация такова, что ждать хочу, а не могу, так  лететь дальше надо. Все-таки не сказка тебе тут, а падение! Это самоубийство, или проходной двор, в конце концов?! Поэтому люди, назначавшие встречу и приходившие вовремя или опаздывающие на неё, думали, что опоздал я и, тихо матерясь, ждали. Смотрели по сторонам – и не видели ничего, смотрели вверх и видели только кидающего бычки мальчика, смотрели вниз и видели уже бездвижное тело. «Опоздал…», - думали они, хотя на самом деле я «приходил» вовремя…

               На 9 этаже, после того как задел кирпичик, я успел сыграть в карты, проиграть и занять денег у той, кто живет на 8 этаже, а так как умирать с долгом не по-мужски, я устраиваюсь на высокооплачиваемую работу по случайности на 7 этаже. Переговорив с начальником (благо, он курил в окошко, иначе бы я упал на землю уже подстреленным за карточный долг), мы сошлись на том, что работа высокооплачиваема, но постоянно работать я не смог бы, так как лечу, но часа работы будет предостаточно, чтоб оплатить долг. Отработав час, я свистнул на 6 этаже поливавшего кактус старика, сунул ему деньги и попросил передать их на 8 этаж шулеру Георгию, которому проиграл, на что старик лишь загадочно улыбнулся, зарёкся, что все будет отлично, что мне можно не переживать, но денег почему-то не взял, накинул черный капюшон, сплюнул и исчез. Я, конечно, не следил, отдавал ли он деньги, но, по крайней мере, ни на одном кругу Ада, ни в последующих жизнях я не встречал гиен, или кто у них там, говорящих: «Ага-А-А! Не отдал тогда денег! Гори же розовым пламенем, грехота!». Стало быть, дошли.… Да и если бы не дошли, я бы старика-то в аду точно встретил!

                Этаже на 6 я стал мечтать о бессмертии, но тут же в противовес вспомнил моющую миски тетю Зину, дядьку, не дающего тебе умереть спокойно из-за кирпичика, доброжелательных наркоманов, предлагающих тебе удобную петлю, девушек на час и несостоявшиеся в будущем встречи, и решил, что думать о бессмертии неприлично, но верить в него не перестал, а зря.

                Между 6 и 5 этажами я даже хотел лететь чуть быстрее, чтобы скорее успеть ударить молодого  человека, бившего свою девушку, так как на 5 этаже я увидел сцену избиения девушки, за то, что она якобы глупая.

                - Ты, - говорит, - глупая, на тебе! – именно так говорил он, избивая.

Летя далее, я только и жалел о том, что не сделал задуманного, побоясь, что мне скажут, мол, это их дело и  не лезь вообще.

                А этажом ниже, на 4-м, не было ничего, в отличие от всех остальных этажей – квартира только погорела и из неё ещё не всех вытащили. Там было черным черно, бардак, видимо огонь полыхал, пока я летел с начальной отметки. Я увидел развороченные обугленные батареи, тлеющую люстру и почему-то не тронутые огнём 19 оранжевых роз. Может, их опрыскивали чем? Или нет… кстати, падать я уже не так боялся, потому что на 3 этаже бабушка Лилия меня знала как хорошего человека (я когда-то ей прибил полку в кладовку), и перелюбливая меня, и, зная, что я разобьюсь через 42 минуты, постелила на асфальт маленькую черную подушечку, которую связала сама. Подушечка падающему с 40 метров телу поможет вряд ли, да и упал, по секрету сказано, я вообще не на неё, но знаете ли вы, уважаемый шулер или девушкоизбиватель, как это приятно…

                  В период между 3 и 1 этажами  я увидел так много, я говорил так много, и летел так медленно, что уже устал лететь, говорить и видеть. В этот короткий промежуток мне было назначено много встреч, пропущена одна (помните, на 2-м?), я закрутил и не продолжил с десяток разных романов, получил небольшой трудовой стаж (устройство на работу, медосмотр и подписи в отделе кадров опущены), я писал стихи и читал их всем, кто высовывался из окон, орал соседнему дому, но меня не слышали. Единственный, кто мне ответил с соседнего дома, это мужчина в бархатном костюме, выглянувший посмотреть, почему пищит сигнализация его иномарки.

                - Не ори, - говорит, - летишь - лети! Чего орать-то?

                  Я читал стихи тому, кто смеется, как я падаю оземь, но не произвел на него необходимого впечатления. Я бросил курить, пролетая козырёк. И ничего тут удивительного, я просто очень медленно летел. Я даже успел крикнуть «Разойдись!» паре с коляской, по паскудной случайности, убывавшей из 16-этажки именно в этот момент. Подо мной ездили машины, целовались парочки, грабили малолетних модниц одичавшие разбойники, расшибали лбы пытливые катальщики на роликах, доказывали и оспаривали тупорылые теоремы молодые ученые, плевалась в песочницу дебютировавшая в курении шпана, дрались и шипели друг на друга черные и не очень кошки, рвались  пакеты с тухлым от жары молоком – их скидывал наркоман с 12 этажа.

                  В последний момент в полете я повернулся спиной к асфальту и увидел прошлое: люди и предметы как будто по сценарию высунулись из окошек, но не смотрели в мою сторону, а были тем, кем были. Девушки - девушками, подлецы – подлецами. В этот момент мне хотелось всё изменить, сделать девушек - подлецами, а подлецов – девушками, а некоторые предметы – людьми. Но мои мысли переглушил звук падающего меня.

                 Последним штрихом во фреске моих раздумий стало ощущение того, что моя идеальная кончина ни чем не отличалась от жизни нормального человека, от жизни человека 21 века, века флэшек на 64 гигабайта и открытой однополой любви. Чем ближе я был к земле, и чем медленнее я летел, тем всё более и более приобретало закономерности. За полет я удивлялся, иногда растворялся в радости или унынии, успел и любить и жалеть, смеяться, ныть, недоумевать и быть счастливым, как в моментах с подушкой. Это слишком стало похоже на жизнь, поэтому в момент удара я разницы я не увидел. Я просто жил, наблюдал, участвовал и пренебрегал, поэтому не почувствовал боль от удара, я бы сказал, удар просто привел меня в чувства.

                - Смотрите, смотрите, все смотрите, дядька шлепнулся! Дядька шлепнулся! – кричала детвора, - так хорошо летел, и так сразу шлепнулся…

               «…Так хорошо летел и так сразу шлёпнулся…», - чуткие дети правы, как всегда.

Значит, жизнь это хорошо лететь, а идеальное самоубийство это сразу шлёпнуться. Не более и не менее. Если более – то вы отчаянный везунчик.

                Так выпьем же за любовь, и за то, чтобы мы стали, кем хотели.